Плохая мать - Маша Трауб

– А почему ты вышла за него замуж? – продолжала спрашивать у мамы я.

– Я хотела, чтобы мой ребенок родился в Москве в законном браке, – ответила она.

– И все? – Я даже возмутилась.

– Мне было двадцать семь лет. В роддоме меня записали как старородящую, – ответила мама.

– И все?

– Твой отец был из очень хорошей семьи.

– И все?

– Не так уж и мало, если разобраться.

– А его родители? Мои бабушка с дедушкой? – спросила я.

– Они умерли. Сначала свекровь, потом свекор. В один год, – ответила мама, – они меня не любили.

– Почему?

– Потому что я была лимитой. Они думали, что я вышла замуж только ради прописки и жилплощади.

– А разве это не так?

– Даже если так. Я ничего плохого им не сделала. Они меня даже не пытались узнать. Даже не разрешили бабушке нашей приехать.

– И на меня им было наплевать?

– Я не знаю... Свекровь звонила... я не стала с ней разговаривать. Была обижена. Она не перезвонила. Я собиралась... каждый раз... на праздники... но когда собралась, было поздно.

– А где они похоронены?

– Зачем тебе? Не надо. Не помню я.

– Расскажи мне еще что-нибудь... – просила я, как будто речь шла о сказке на ночь.

Так несколько лет подряд, как золотоискатель на руднике моет золото, я по крупицам добывала информацию. Мама в загсе была в платье цвета чайной розы. Не потому, что модно, а потому, что на складе не было белой ткани, пришлось брать ту, какая осталась. Они жили в доме на Пятницкой, в маленькой комнатушке, где стояли полутораспальная кровать и книжный шкаф. Муж прописал в квартире маму с ребенком, из-за чего родители долго с ним не разговаривали. До его смерти. Они так и не успели помириться. Свекровь из-за этого больше всего сокрушалась – сын умер, а они так и не поговорили. И винила во всем невестку. Не было бы ее, не было бы ссоры, не было бы авиакатастрофы, сын остался бы жив.

– Тебе было не страшно уходить?

– Страшно. Если бы не страх, я бы вообще не выжила. А с тобой Нонна гуляла, – сказала мама и улыбнулась воспоминаниям.

– Какая Нонна? – удивилась я, потому что этого имени никогда не слышала.

– Она жила в сумасшедшем доме. Мы с ней на бульваре познакомились. Я работала, а она с тобой гуляла...

– Вы позволите? – спросила Нонна, показывая на лавочку.

– Да, пожалуйста, – ответила мама без особой радости.

«Вот наглость, – думала она, – рабочий день, лавок свободных полно, нет, ей нужно именно сюда». Мама уставилась в документы, но строчек не видела и недовольно поглядывала на соседку.

– До свидания, – встала, не выдержав, она.

– Всего хорошего, – ответила женщина, поудобнее устраиваясь на лавочке.

Через пару дней, когда мама с коляской дошла до «своей» лавочки, она была занята. Той самой случайной знакомой. Мама была настроена на скандал.

– Здравствуйте, не помешаю? – обратилась она к даме.

– Добрый день, – разрешила присесть женщина.

– Мне нравится это место, – сказала немного с вызовом мама.

– Мне тоже, – спокойно, но твердо ответила женщина.

Первое время они сидели на разных концах лавки, обменивались двумя фразами о погоде и замолкали. Каждая надеялась, что уж в следующий раз соседка поймет, что лавочка занята. Но и в следующий раз уступать ни одна не хотела. Пришлось познакомиться.

Нонна жила в местном, стоящем в пяти минутах ходьбы сумасшедшем доме. Скорее, это был дом престарелых, но его обитатели были со странностями. Здесь время остановилось – облезлые беседки, лавочки без спинок, лопухи размером с приличный кустарник вдоль забора. Старушки в ситцевых халатах, застиранных, закрахмаленных, залатанных, с огромной черной печатью дома. Они все ходили в одинаковых войлочных тапочках.

У жителей окрестных домов было свое мнение – это был дом для одиноких стариков, которые сошли с ума от своего одиночества.

В погожие дни пациентов выводили на прогулку и рассаживали по беседкам. Некоторых, не буйных, а почти совсем вменяемых, выпускали на бульвар. Нонна была из тех, кого выпускали.

– А вы почему не ходите? – спросила как-то мама, кивая на двух старушек, которые держали друг дружку под локотки, буквально вцепившись друг в друга. Они проходили мимо, шаркая тапочками. Старушки посмотрели на Нонну и презрительно, как по команде, отвернулись.

– Чтоб вы... Уже в гроб пора ложиться, а они не наговорятся никак. Сплетницы, – процедила в их адрес Нонна. – С этими-то, – повернулась она к маме, – языками трепать? Нет, увольте. Мне и самой с собой очень интересно. – Нонна вытерла носовым платком глаза – красные, слезящиеся. – Одни старухи, – сказала Нонна, – а мы живем. Уже и не хотим, а все равно... вот, ползаем... Я у медсестры просила – вколи мне укол, и все. Никто же даже в суд не пойдет. Все чисто. Была старуха и нет старухи. Всем легче. Так нет же. Я бы и сама себе чего вколола...

– Зачем вы так говорите?

– Я знаю, что говорю. Устала я. Надоело. Тебе, может, куда надо сбегать, так ты беги, я посмотрю за коляской. Кто у тебя? Мальчик? Девочка?

– Девочка...

Маме очень надо было уйти. Очень-очень.

– Да иди, не бойся. Я не чокнутая, – сказала Нонна, видя мамино замешательство. – У меня и дочь есть, и сын. Умею с детьми обращаться. Иди.

Так и повелось. Мама выходила с коляской, встречалась с Нонной на «их» лавочке и убегала по делам.

– Я тебе вот что скажу – это все Петухов придумал, – сообщила Нонна в один из дней, когда мама только прибежала с коляской.

– Какой Петухов?

– Ты не знаешь Петухова? Петухов с кафедры! О-о-о, там целый заговор против меня. Он ведь бездарность. Ноль. Я даже знаю, кто за него кандидатскую писал и за сколько. А с виду любезный такой. «Нонна Сергеевна, Нонна Сергеевна...». Так вот он сначала добился, чтобы меня из института выгнали, а потом... когда я сюда попала...

– Подождите, я ничего не понимаю, – сказала мама. Нонна ей сегодня решительно не нравилась – растрепанная, нервная... – Вы себя нормально чувствуете?

– Я себя уже вообще не чувствую, – сказала Нонна, – никак. Так вот слушай, – схватила она маму за руку, – он убить меня не мог – кишка тонка, а мои бумаги ему были позарез нужны. Вот он и сказал детям, что я ненормальная. Сумасшедшая. И здесь, – Нонна кивнула в сторону богадельни, – договорился. Чтобы взяли меня в лучшем виде.

– Нонна Сергеевна, каким детям? – пыталась воззвать к разуму мама.

– Моим детям. Они у меня хорошие, только бесхребетные. Девочка, та еще покрепче, а мальчик – совсем... Хребта нет! – Нонна постучала себя кулаком по загривку. – А без хребта не проживешь сейчас! Я их не виню.