Мадам - Антоний Либера

В этом довольно постном меню почетное место занимал образ директрисы, точнее, целый мир чувств, переживаний, домыслов и сплетен, для которых она была неисчерпаемым источником.

Директрисой она стала довольно поздно — когда мы заканчивали уже девятый класс — и преподавала французский язык. Ей было тридцать с небольшим, но она оставалась ослепительной красавицей и резко выделялась из общей массы учителей — серых, апатичных и заурядных. Она элегантно одевалась, носила (что сразу бросалось в глаза) вещи исключительно западного производства, у нее были ухоженные руки и длинные пальцы, унизанные дорогими, со вкусом подобранными кольцами. От нее исходил волнующий запах хороших французских духов, лицо покрывал тщательно продуманный макияж, а голову венчала корона атласных каштановых волос, коротко остриженных и уложенных в аккуратную прическу над длинной, стройной шеей. Держалась она просто, манеры ее были безупречны, но при этом от нее веяло каким-то леденящим холодком.

Красивая и холодная, величественная и недоступная, гордая и безжалостная — настоящая Снежная Королева.

Появление директрисы сразу вызвало в школе брожение, причем разнородного характера. Прежде всего само ее обхождение и внешность делали свое дело. Пожилые, уже давно поседевшие педагоги посматривали на нее с недоверием и даже немного побаивались. Молодые обычно ей завидовали — ее красоте, ее нарядам, ее должности — или же пытались приударить за ней. Кроме того, одновременно с ее назначением быстро распространился слух, что директриса в недалеком будущем собирается радикально реформировать школу по образцу появившихся тогда экспериментальных учебных заведений, где преподавание велось на иностранном языке — в данном случае речь шла, разумеется, о французском. Судя по всему, ее инициатива в этом направлении встретила понимание, так что коренная реорганизация могла произойти уже с началом нового учебного года.

Такая перспектива, объективно говоря просто идеальная в смысле повышения уровня образования, посеяла настоящий ужас. Ведь для большинства учителей она означала неизбежное увольнение с работы в той школе, которой они отдали столько лет своей жизни: в экспериментальной школе с преподаванием на иностранном языке все предметы, кроме польского и истории, должны были вестись на двух языках сразу, поэтому почти все учителя обязаны были не только свободно владеть иностранным языком, но и уметь преподавать на нем свой предмет. Для учительской молодежи вести уроки сразу на двух языках тоже казалось невообразимой мукой; всех бросало в дрожь от такой перспективы, и она представлялась сушим наказанием Божьим.

Другого рода брожением, вызванным появлением Madame la Directrice (таким благородным прозвищем ее окрестили в школе), была смутная тревога, которую ее притягательный образ посеял в сердцах учеников. По первой реакции, отчасти на ее внешность, Мадам обласкали всеобщей стихийной симпатией, граничащей с обожанием. Ее превозносили почти как существо не от мира сего — как богиню, каким-то чудом спустившуюся с Олимпа на землю. Скоро, однако, все поняли, насколько она высокомерна и холодна, как больно умеет уязвить своими великосветскими манерами, и тогда волна энтузиазма несколько спала. Но все-таки чувство разочарования не переросло во враждебность или жажду мести, а в нечто совершенно иное — в классическую садомазохистскую страсть, которая подпитывалась, с одной стороны, унижением и болью, а с другой — подлостью и насилием.

Иначе говоря, прекрасную пани директрису не перестали любить, только любовь к ней приобрела специфическую форму. То есть, с одной стороны, на нее исступленно молились, прощая ее жестокость и забывая унижения, а с другой, на этот раз вслух — по углам, в сторонке, в сортире — страшно издевались над ней, безжалостно втаптывая в грязь сплетен и пошлых фантазий. Этими актами оскорбления и низвержения святыни заглушалась острая боль безответного чувства, но одновременно еще болезненнее становилось унижение, и приходилось употреблять недопустимые по своему бесстыдству слова, что после возвращения во внутренний алтарь и коленопреклоненной молитвы на свято чтимый образ оборачивалось очередной порцией боли и самобичевания.

Однако такая беда — эти дикие страсти и гнетущая атмосфера — не сразу стала нашим несчастным уделом. В начале своего правления Мадам Директриса не вела уроки французского в нашем классе, и все, о чем здесь идет речь, доходило до нас через вторые руки — в форме слухов и легенд о том, что происходило где-то в стороне от нас. Меня же это вообще почти не касалось — я тогда был слишком занят литературными делами. Волнующая всех тема стала для меня ближе, только когда я перестал заниматься общественной работой.

О чем же в это время болтала вся школа?

Наибольший интерес вызывала ее личная жизнь. С этой точки зрения Мадам представляла собой исключительно удобный объект для сплетен, домыслов и пересудов, ведь она была незамужней женщиной.

Как, кем и когда это было установлено, никто не мог бы сказать, тем не менее этот факт не вызывал сомнения. Действительно, она не носила обручального кольца, ее никогда не видели с мужчиной, который мог бы быть ее мужем, и — как гласила молва — она ни разу даже не упомянула о своей семье, что также служило уликой, так как любой преподаватель в тех или иных обстоятельствах обязательно о чем-то таком хотя бы обмолвился. Кроме того, однажды случайно проговорился Солитер. Расхваливая достоинства своего непосредственного начальства, вознося до небес ее энергию и организаторские способности, он имел неосторожность сказать следующую фразу: «Необходимо также принять во внимание тот факт, что она свободна от семейных обязанностей, которые лежат на всех нас, и это позволяет ей целиком посвятить себя работе в школе».

Исходная точка была определена, и началась разборка бесконечных комбинаций, возможных, по нашему мнению, при ее статусе незамужней женщины.