Травля - Саша Филипенко

Несколько дней я прихожу в себя. Хожу по квартире, рассматриваю разные побрякушки.

Спустя неделю решаюсь потребовать девочку. Во-первых, я действительно скучаю, во-вторых, думаю, что если дочь будет жить со мной, Карина не оставит нас без денег. Я, конечно, в полном отчаянье. В редакции все прекрасно понимают, что меня уволила жена. Этот слух разлетелся по всему Петербургу. Всякий раз, когда я набираю домашний номер, мне перезванивает ее отец и обещает сломать нос. Говорит довольно убедительно, более того, находит меня в Купчине и присылает к дому двух пацанов. Через них я узнаю, что Карина подала на развод, а тесть требует вернуть деньги… Вот тебе и конец первого акта. Так я становлюсь еще и должником. Моя жизнь – минорная мелодия, которую я пытался переложить в мажоре…

Короче. Я сижу на лавочке перед подъездом, смотрю на новые, втиснувшиеся в наш двор многоэтажки. Я понимаю, что должен действовать, только сил и идей у меня нет. Мне хочется только плакать и лежать. В бесконечных окнах горит свет. Я чувствую, что больше не имею ничего общего с этими людьми. Я не имею права здесь оставаться, но не знаю, как встать. Я знаю, что лучше их, я заслуживаю большего. Теперь я знаю, что можно жить иначе. Я подобен усыновленному сироте, которого приемные родители возвращают в детдом. Я видел, как живут в настоящих и правильных семьях, и я собираюсь что-нибудь предпринять».

пауза

– Антон, где ты был?

– Выходил на лестничную площадку.

– Зачем?

– Закрывал окно.

– Зачем ты закрывал окно на лестничной площадке?

– Всякий раз, когда я прохожу мимо – мне страшно. Будто какая-то невидимая сила тянет меня туда. Чтобы успокоиться, мне всегда нужно подойти к самому краю и посмотреть вниз, и только когда я увижу землю, мне становится легче и я могу идти дальше.

– Господи, я вышла замуж за сумасшедшего.

– С этим не поспоришь – это да. Как она? Спит?

– Спит, да.

пауза

– Заканчивается одна сигарета, случается следующая. Мнутся пустые пачки, гаснут огоньки. Весна упадничества, первые подснежники меланхолии. Карина не отвечает, Алиса тоже. Я никому не нужен. Мне хочется поговорить с отцом, но и его нет. Наша квартира раздражает меня. Я вообще не понимаю, как ты в ней живешь. Повсюду ноты, никаких игрушек. Я по-прежнему сижу на лавочке перед подъездом и слушаю, как ты разрешаешь цепочки трезвучий. Вот бы и жизнь была так проста. Субдоминанта, доминанта, тоника. Ты, похоже, справляешься, а я – я совершенно точно нет. Из какого-то окна, заглушая тебя, доносится Lorde. Что-что, а переводить я пока не разучился.

Я никогда не видела бриллиантов вживую,

Я узнала об обручальных кольцах из кино

И не горжусь тем, что я из полуразрушенного города

С незавидным индексом…

Разглядывая облупившиеся дома, я вспоминаю пустыри, которые были здесь в день моего отъезда. Я думаю, что если сесть в самолет, то уже через четыре часа можно оказаться в последнем городе Набокова. Я вспоминаю площади, набережные и узкие улицы, кажущиеся теперь несуществующими. Я ненавижу себя. Скромность – навык, которым я никогда не обладал. Я всегда мечтал о большем. Воистину, человек есть страсть быть кем-то больше себя.

И мы никогда не будем королями,

Этого нет в нашей крови,

Такая роскошь не для нас, нам нужна иная шумиха…

К счастью, во всяком случае тогда мне кажется, что к счастью, в один из вечеров возле подъезда останавливается джип. Тонированный, дорогой, новый. Из машины выходит Кало.

– Ни хрена себе! – потрясенный увиденным, кричу я.

– Лева, дорогой, привет!

– Ты фуру наркоты продал?

– Да нет! Ты же знаешь – это не про меня.

– Украл, что ли?

– Да она моя…

– Охренеть – твоя!

– Серьезно говорю!

– Вот дела!

– А ты-то что здесь делаешь?

– Да долго рассказывать, брат, а ты?

– Приезжал к следователю – вызывали меня.

– Зачем?

– Хотели сообщить, что потеряли все документы по делу. Предупредили, что теперь, судя по всему, гораздо сложнее будет найти убийц…

– Вот суки…

– Да, такие дела… Ну а ты? Ты-то чего здесь, спрашиваю?!

– Говорю же – нечего мне тебе рассказывать…

– А ну-ка пошли ко мне!

И мы заходим к Кало. Садимся в гостиной. Включаем покрытую пылью приставку, берем в руки джойстики.

– Готовь очко!

Здесь все, как и много лет назад. Только зеркальца на окне больше нет.

– Почему бы тебе не продать эту квартиру?

– Не знаю… Дом все-таки…

– Странно слышать это от цыганья… Как Москва?

– Москва ничего. Стоит.

– Ты надолго сюда?

– Нет, всего на два дня приезжал. Утром обратно. Ты-то расскажешь наконец, что у тебя? Я в прошлый приезд встретил твою маму, она говорила, что у тебя семья.

– Была.

– Что случилось?

– Так, не важно. Разошлись. С другой зажопила меня…

– Вот кобель! Молодец!

– И не говори…

– Ну а с работой что?

– Нет у меня никакой работы, Кало…

Кало жмет на паузу. Останавливает игру. Смотрит на меня.

– Мама твоя говорила, что ты в газете спортивной работал, это правда?

– Да.

– А чего не звонил мне никогда?

– А ты чего, звонил?

– Есть у меня работа для тебя, если хочешь. Поедешь со мной в Москву?

– А что за работа?

– Нормальная работа, интересная.

– Да у меня даже паспорта нет!

– Паспорт сделаем, паспорт ерунда! – говорит Кало и включает погромче музыку:

В девяносто первом, когда Союз растаял,

Взрослые дяди делили страну, часто стреляя,

А нам досталась свобода, паленая водка,

Джинсы-варенки и музыка в китайских колонках.

пауза

Дождь не выдыхается. Словно профессиональный марафонец, он идет в одном темпе. На улице больше нет даже фотографирующихся японцев. Время от времени с включенными проблесковыми маячками пролетают способные заворожить любого ребенка машины скорой помощи. Машины яркие, новых, неестественных цветов. Лугано готовится к затоплению. Через большое (во всю стену) панорамное окно я вижу первые красные шланги насосов, которые откачивают воду. Люди в салатовых костюмах сооружают укрепления. Я понимаю, что сегодня будет великий концерт!