Черное и серебро - Паоло Джордано

Помню один случай. Эмануэле уже второй год ходил в детский сад, но не проявлял склонности к рисованию, в его каракулях было что-то тревожное, а мы не обращали на это внимания (неужели в жизни так важно раскрашивать картинки, не заходя за контур?), по крайней мере, до того дня как я однажды не зашел за ним в сад и у шкафчиков – в раздевалке, где родители, бабушки и дедушки, стоя на коленях, обували своих чад, – не увидел автопортреты детей, нарисованные красками и расположенные прямоугольником на стене. Автопортрет Эмануэле, красовавшийся на видном месте, отличался от остальных: это было расплывчатое розовое пятно с двумя кривыми черточками вместо глаз. Эмануэле, заметив различие между своим портретом и другими, решил сразу все объяснить.

– Мой самый некрасивый, – объявил он, словно это и так не было очевидно.

Я рассказал Норе и синьоре А. об этом. На самом деле, я просто выплеснул свое разочарование: раз наш сын рисует хуже всех и, скорее всего, будет отставать от сверстников во многом другом (я в его возрасте рисовал очень хорошо), значит, мы должны принять его таким, какой он есть. Мне казалось само собой разумеющимся, что быть родителями означает, кроме всего прочего, быть готовыми к унижениям.

Нора и синьора А. слушали меня, скрестив руки на груди. Потом, не сказав ни слова, чтобы я не понял, что они намерены сделать, и не мог бы их остановить, вышли из дому и отправились в детский сад. Там, вместе, как мать и дочь, они потребовали немедленно убрать со стены все рисунки. Домой они вернулись победительницами, но гнев их еще не остыл, и мне показалось, будто передо мной две бурые медведицы, которые возвращаются в пещеру после кровавой схватки со стаей волков, угрожавшей их потомству.

Однако со временем мы все чаще сравнивали Эмануэле с его сверстниками, репрессивные меры Норы и синьоры А. больше не помогали. Во втором классе начальной школы Эмануэле продолжал путать «b» и «d», правое и левое, до и после – меня это бесило.

– Тебя это бесит, потому что твое представление об уме ограниченно, – возражала Нора. – У него богатое воображение. Но для тебя и твоих родителей это не имеет значения, верно? Для вас важно только учиться на «отлично».

– При чем здесь мои родители?

– Два антрополога, печатающиеся в журналах, и маленький физик, получающий самые высокие оценки в школе. Признайся: тебя унижает, что твой сын не математический гений.

Она была права, разумеется, все так и было. Но в тот раз я нарочно ответил грубо:

– К сожалению, математические способности передаются по наследству.

Она покачала головой.

– Значит, ему не повезло, видимо, он унаследовал гены не по той линии.

И вот теперь, очередным субботним утром, мы с Эмануэле сидим друг напротив друга – из всех дней недели мы оба больше всего ненавидим это время. Сидим в гостиной за столом из массива бука, который Нора заказала у одного из своих бельгийских дизайнеров и из-за которого она нас терроризирует: не дай бог мы нечаянно черкнем по столу ручкой. Я медленно листаю тетрадь по арифметике, блестящая полиэтиленовая обложка пахнет как обложки из моего детства. Тетрадь похожа на поле боя: повсюду красные значки, целые страницы перечеркнуты по диагонали, на полях – замечания и восклицательные знаки.

– А это что такое? – спрашиваю я.

– Учительница вырвала листок.

– Почему?

– Я все сделал неправильно.

Около получаса мы сражаемся с примерами на умножение, лица обоих все сильнее вытягиваются.

– Семью один?

– Семь.

– Семью шесть?

Эмануэле медленно считает на пальцах.

– Сорок четыре.

– Нет, сорок два. Семь умножить на ноль?

– Семь.

Он отвечает с иронией – нет, с ноткой садизма. Имея диплом физика-теоретика, я специализируюсь в области квантовой теории поля, знаю самые современные системы символьных вычислений, но не способен объяснить своему ребенку, почему при умножении на ноль любого числа получается ноль. Мне кажется, будто я заглядываю в его голову, вижу окутанный туманом мозг: в тумане все утверждения растворяются, не создавая ничего осмысленного.

Я теряю терпение:

– Ноль! Будет ноль! Не можешь понять – просто запомни!

Я выставляю в паре сантиметров от его носа большой и указательный палец и соединяю их в кольцо: ясно, что ноль относится к моему сыну.

– Но в таблице умножения этого нет, – защищается он.

– При чем тут таблица умножения! У тебя голова дубовая!

Тут в дело вмешивается Нора – просит меня уйти, дальше она сама. Я стою в кухне, пытаясь взять себя в руки, и слышу, как Нора решает примеры за него.