Отара уходит на ветер. Повесть - Алексей Леснянский

— А теперь мы над вами ржём.

— Кто ж думал, что вы выживете, — пожал плечами Санька.

— А мы вот взяли и не сдохли. И теперь это наши земли.

— Это земли хакасов, — процедил задетый за живое Санька.

— Были, — отрезал Вовка.

— Надо было отдать тебя Королю.

— Надо было участки оформлять, а не ждать, когда мы их за бутылку скупим.

— Воспользовались нашей простотой.

— Не простотой — пьяной тупостью.

— Нет, ну куда вам столько площадей?! Ну куда?!

— А то не знаешь… Поголовье растёт — степь сужается.

Да, не так уж и широка степь, как её малюют… Стоит пожить на травных просторах несколько месяцев, и расстояния начинают скрадываться сами по себе. Вот простой пример. Допустим, чабан гонит отару домой. Следуя за овцами, человек движется не по прямой линии, а змейкой — подгоняет вперёд отстающие крылья. Там, где отара пройдёт километр, чабан сделает все два. При этом мыслить он продолжает прямыми линиями. Если рыбак спросит его: «Далеко ли до Турпаньего озера?», то чабан ответит: «Та не-е, восемь км всего». Это с отарой — да, аж шестнадцать, а без неё — всего лишь восемь, налегке — пять секунд и на месте.

Кроме того, в поле чабан является мозговым центром поголовья. Он как бы разрастается до его объёмов и, соответственно, думает уже более крупными категориями. Это Ефремке надо топать до крайней овцы целых два километра, а чабан Ефрем Ананьевич мысленно уже рядом с ней, осталось только пару шагов сделать.

Насколько узка степь, настолько и густо населена людьми. А всё потому, что передвигаются пастухи по ней не абы как, а по невидимым тропам — кратчайшим расстояниям от точки до точки. Трассы эти не то чтобы очень оживлены, но и не обезлюдишь толком, всё кто-нибудь попадётся навстречу или обгонит. Всегда знал, что степь можно уподобить только небесам, и вот опять к слову пришлось. В облаках ведь тоже и дорог нет, и просторно на все четыре стороны, а самолёты пересекаются, сам в иллюминаторы видел. А зимой, раз уж заговорили, степь с небом вообще как двойняшки. Отличий мало. Вот, разве что, в побелке. Наверху синьку в раствор добавляют, внизу без неё обходятся.

— Гады вы городские, — истощились аргументы у Саньки.

— Дерёвня, — оскудел на них и Вовка.

Мёртвой хваткой вцепился Санька в горло друга. Азиат повалил европейца, и евразийский союз кубарем покатился с бархана. Через пару минут Санька без труда положил Вовку на лопатки.

Хакасы — отличные борцы. Из наших степей, если что, два бронзовых олимпийских призёра вышло. А уж чемпионов более мелкого пошиба и не сосчитать. В республике своя, не имеющая аналогов школа подготовки «вольников» и «классиков». Её уникальность в том, что в будние дни борцы тренируются обычным порядком. Другое дело — праздники, во время которых, казалось бы, можно и отдохнуть. Ан нет. На гулянках наши борцы почему-то начинают ощущать особенную ответственность перед малой Родиной, которая выдвинула их на греко-римскую, вольную и курес-борьбу с другими племенами и народами. Патриотическую прыть спортсменов какое-то время пытаются унять друзья и родственники. А потом р-р-раз — и все вокруг становятся спарринг-партнёрами, и профи от любителя уже не отличить. Во славу спорта ломаются шеи, руки, ноги, уши. Наши чемпионы куются везде: в избах, сараях, курятниках и предбанниках. От нашей любви к борьбе даже рождаются дети, если кто-нибудь под воздействием допинга схватится с противником противоположного пола.

— Ещё рыпаться бушь? — спросил Санька.

— Буду! — заёрзав под противником, выплеснул Вовка.

— Руку же сломаю.

— Пожалеешь.

— Неужто застучишь?

— Да не. Просто из строя выведешь — в одну каску пасти будешь.

— Резонно, — сказал Санька и отвалился от Вовки.

Борцы поднялись на бархан и очистили одежду.

— Не там тебе засада мерещится, — отдышавшись, сказал Вовка. — Посмотри на степь, потом внукам расскажешь, какой была. Всё, что ты сейчас видишь — всему этому конец. Не от абаканцев, Сань. Москва сюда добралась. Помнишь, Лёнчик говорил, что чуть копнёт землю — и уголь там. Мы всё смеялись, — помнишь? В общем, здесь будут разрезы, добыча открытым способом. Через год здесь всё будет в угольной пыли, чёрной станет степь. Докуда хватает глаз — чёрной. БелАЗами всё подавят, ЖД-путями поизрежут. А фигли — инфраструктура. Информация стопудовая. Батя по своим каналам пробил. Всем хана. Всем ближним совхозам и КФХ.

— Допрыгались, — обведя степь злым взглядом, неизвестно к кому обратился Санька. — Прям хоть динозавров теперь ненавидь. Вот чё, спрашивается, отложились тут? Другого места, что ль, найти не могли? Есть же Аскизский район, Таштыпский, в конце концов. Нет, им надо было именно в Аршановском сельсовете окаменеть… Чё батя твой мозгует?

— А чё мозгует… От угля налоги рекой потекут.

— А природа?.. Чё с ней будет?! Чё с «Сорокозёрками» будет?! С журавлями теми же? Ты ж говорил, они в Красную книгу занесены. Где им потом летать?

— Сам говоришь — есть же Аскизский район. Таштыпский, в конце концов.

— Ага — щас, — буркнул Санька. — С тех районов нам хоть одного медведя дали?! Даже бурундука вшивого не подкинули. Или ты, мож, кедр таштыпский тут встречал? На всю степь — одно дерево, и то — тополь. Ни хрена они нам, Вова, не дали. Так с фига мы им журавлей должны подгонять? Да и не приживутся птицы там. Я у дядьки в Абазе одно время жил. Порожняк там, а не местность. Одна красота тупая. Кедры, кедры… Негде глазу разгуляться, в препятствия тычешься.

— Ты просто степняк до мозга костей, — улыбнулся Вовка и вздохнул: «Эх, если б тут сделали заповедник типа «Хакасского».

— Уж лучше тогда разрез, чем заповедник твой, — поразмыслив, заявил Санька. — Вот только бы чухнул, что здесь заповедник наметили — сам бы шахтёрам звякнул. Ройте, сказал бы. Хошь — открытым, хошь — тайным способом. Сам бы с киркой возле ихних экскаваторов встал. За баланду бы батрачил. А чё — ковырял бы уголь на растопку планете, и моя совесть была бы чиста, как бабкина изба перед Пасхой. А то, что рожа чёрная — это ерунда, узаконим банные дни не только по субботам и всё. От заповедников же никакого обогрева ни для тела, ни хоть для души. Они заперты на замок. Нет, я всё понимаю, что для детей природу сохранить надо. Только вот полыхнёт «Хакасский» — пальцем не пошевелю. Потому что не работал я в нём, не ходил, не ночевал, ноги, извини, не отмораживал.

— А я бы встал на защиту степи просто так, хоть ничего в ней и не отмораживал, — легковесно и хвастливо заявил Вовка, как говорят не нюхавшие пороху юнцы. — Вот люблю её просто.

— Так уж прям и люблю, — усмехнулся Санька. — Она его комарами шпыняет, пахать заставляет, а он её вдруг полюбил.

— Да иди ты.

— А хули красивыми словами разбрасываться? Такие слова — дупло: снаружи вроде дерево, а внутри — пусто. А то и осинник. Лучше бы по делу сказал, как можно тормознуть пришлых. Ты ж вроде как сам из них.