Скиппи умирает - Пол Мюррей

Кто-то тянет нитку из жвачки, кто-то зевает.

Зачем им интересоваться тем, что произошло с Группой “Д”? Зачем им верить хоть одному слову из того, что он им рассказывает, или вообще хоть чему-нибудь, что они слышат в стенах этой школы? Они ведь знают, как тут все устроено, они знают, как все бывает устроено в подобных местах, и даже если не знают — то все равно догадываются.

— О господи, — вырывается у него.

Ребята смотрят на него — кто рассеянно, кто бессмысленно, — и вдруг Говарду кажется, что он задыхается, как будто в классе не осталось ни капли кислорода.

— Вот что, — говорит он. — Вставайте и идите одеваться. Уходим отсюда.

Никто не двигается с места. Говард хлопает в ладоши:

— Живо, я серьезно говорю. Давайте собирайтесь.

Он и сам не знает, к чему все это; он только чувствует, что больше ни минуты не может оставаться в этом помещении. И вот всеобщая апатия сменяется легким интересом: до ребят доходит, что, какая бы муха его ни укусила, он действительно говорит серьезно. Все хватают сумки, торопливо запихивают в них учебники, пока Говард не передумал.

Джикерс тянет руку:

— Мы отправляемся на экскурсию, сэр?

— Да, — отвечает Говард. — Конечно.

— А нам не нужно разрешение от родителей?

— Мы потом с ними все уладим. Ну а если кто-то не желает отправляться на экскурсию, то пожалуйста — можно остаться в школе. Можешь провести остаток урока в зале для самостоятельных занятий.

— Пока, зубрила!

Это Саймон Муни по пути к выходу дергает Джикерса за ухо. Худой мальчик колеблется, а потом, выбравшись из-за парты, подхватывает сумку и спешит вслед за остальными.

Буквально через считаные секунды ребята выходят из гардеробной с куртками. Говард, приложив палец к губам (“Только тихо, не будем мешать другим заниматься”), ведет их в зал Девы Марии, мимо молельни и зала для самостоятельных занятий, навстречу дневному свету, обрамленному двустворчатой дверью, — и вот они уже на улице, шагают по извилистой дорожке между площадками для регби и каштановыми деревьями.

Он ведет их к станции, и они едут в Дублин. Говард еще не решил, куда именно они пойдут, но когда они проходят по Лэнсдаун-роуд — а это место международных состязаний и школьных финалов по регби, “второй дом Сибрука”, — он вдруг начинает рассказывать ребятам о том, как за несколько недель до начала войны прадед Джастера и сотни других профессионалов каждый вечер, после работы, приходили на стадион заниматься военной подготовкой, и среди них многие из тех, кто позже примкнет к Группе “Д”. Когда они выходят из вагона, Говард ведет их к Перс-стрит, вокруг площади Колледж-Грин, по Дейм-стрит — тем самым маршрутом, сообщает он ученикам, каким проходили “Приятели” в день их триумфального прощания с городом.

Срезав путь через Темпл-Бар к реке, они проходят мимо кинотеатра, возле которого Говард когда-то впервые увидел Хэлли; этой важной крупицей истории он с ребятами не делится. Он вспоминает, как они тогда гуляли с ней вдоль реки, как она в тот день искала именно этот музей, и он тогда обещал ей сводить ее туда, но потом так и не сдержал обещания — вместо этого влюбился в нее и увел в глухие закоулки собственной жизни. И вот он наконец держит туда путь — но только не с Хэлли, а с двадцатью шестью подростками, переполненными гормонами. Отличная работа, Говард!

Пройдя через ворота музейной территории, ребята карабкаются на холм. Джерри Ковни и Кевин Вонг орут под стенами широкого двора: “Эхо!” По мощеным дорожкам ходят группы туристов: огромные, будто туши говядины, американцы, чопорные японки в черном, все как одна с фотоаппаратами наготове. У входа толпа младшеклассников окружила со всех сторон мужчину в красном свитере.

— Так вот, музей, — рассказывает им он, — это такое место, где хранится множество разных экспонатов — предметов из прошлого. Изучая все эти предметы, мы можем многое узнать о том, что происходило в прошлом…

Детишки с серьезным видом кивают. На вид им лет шесть-семь, для них все — далекое прошлое. Их учитель стоит поодаль и смотрит на них со смесью любования и благодарности за хотя бы краткие мгновения тишины.

Говард заводит ребят внутрь, а сам подходит к сотруднику, сидящему за столом в вестюбюле:

— Я бы хотел провести по музею своих учеников…

— Мы можем организовать вам экскурсию, если хотите, — отвечает сотрудник. — А какие именно отделы музея вас интересуют?

— Мы изучаем Первую мировую войну, — говорит Говард.

Лицо сотрудника омрачается.

— Очень сожалею, — говорит он, — но, боюсь, в нашем музее совсем ничего нет о той войне.

Позади Говарда человек в красном свитере с затравленным взглядом ведет младшеклассников в недра музея. “Экспонаты! Экспонаты!” — с восторгом кричат они на ходу.

— Совсем ничего? — переспрашивает Говард, когда шум стихает. — Может быть, хотя бы форма ирландских полков? Винтовки, штыки, медали, карты?

— Очень сожалею, — смущенно повторяет сотрудник музея. — В настоящее время это очень мало пользуется спросом. Хотя мы надеемся в будущем включить это в экспозицию.

— В будущем? Когда именно?

Сотрудник что-то мысленно высчитывает:

— Может быть, года через три. — Видя, как вытягивается лицо у Говарда, он добавляет: — Можете сводить ребят в Мемориальные сады в Айлендбридже. Это просто парк. Но, боюсь, больше-то ничего и нет.

Поблагодарив его, Говард снова выходит на улицу, и ученики гуськом следуют за ним, будто шелестящий плащ. На дорожке они обступают своего учителя.

— Приношу извинения, — говорит он. — Это я виноват, конечно же, нужно было сначала позвонить сюда. Еще раз приношу извинения.

Говард понимает, что ребята расстроены только потому, что боятся, что на этом их вылазка и закончится. Но, стоя тут на холодном, нацеженном сквозь облака свету, переминаясь с ноги на ногу, они ждут, что он скажет им, что делать, и они кажутся ему другими, непохожими на себя обычных, школьных: они как будто сделались менее циничными, моложе и даже легче, словно Сибрук был тяжестью, которую они несли и вдруг сбросили, а если они совсем освободятся от нее, то, может быть, просто взмоют в воздух…

Машины на дорогах судорожно пыхтят, выдыхая окись углерода. Экскурсия в парк кажется малообещающей, Говард раздумывает, не бросить ли ему всю эту затею, но тут у него звонит телефон. Это Фарли.

— Где ты, черт возьми, Говард?

— В городе, — отвечает Говард. — На экскурсии с классом.

— На экскурсии? Как? Никому ни слова не сказав?

— Ну, это был в некотором роде экспромт, — объясняет Говард, стараясь сохранять по возможности нейтральный тон.

— Грег рвет и мечет, Говард, мы только что еле убедили его не обращаться в полицию. Ты что, черт возьми, с ума сошел? Объясни мне, что ты делаешь?