Муравечество - Чарли Кауфман

В этой части пещеры мне не нравится. Тут темно и холодно. Бреду как в тумане. Люди здесь жесткие и неразличимые. Земля тоже жесткая и неразличимая. Я давно потерял смысл жизни. Этим утром я проснулся и обнаружил, что сейчас вчера. А теперь уже неделя назад, и меня даже еще нет в пещере. И все же есть. Я бреду, бестелесный, жду, когда появлюсь я, надеюсь, что смогу себя разглядеть. Как я пойму? Тут очень темно. Меня дезориентирует эта внезапная временная складка. Пытаюсь в ней разобраться, навестив свою обширную мысленную библиотеку литературы о путешествиях во времени, как художественной, так и научной (в Гарварде моей второй специальностью была хронология). Припоминаю писателя по имени Кертис Воннегут-мл., который в середине двадцатого века написал о хроно-синкластическом инфундибулуме — пространственно-временном измерении, где можно быть сразу везде/всегда. Гениальный повествовательный прием. Я всем сердцем любил писателя Кертиса Воннегута-мл. Прочитал все его творчество в детстве и кое-что из того, что он написал взрослым, — чудесные, причудливые вещи, перегруженные социальной сатирой, набитые причудливыми мыслями, раскардашами и прибамбасами. Безмерно восхитительно. Конечно, с возрастом от этого устаешь, и в одиннадцать лет я уже подсел на Станислава Лема, равно смешного и остроумного, но не для средних умов — этих тонов раздражала бы лемовская эрудиция и уровень научного дискурса (Лем был профессиональным физиком, а также профессиональным дрессировщиком морских котиков). Обывателю Лем покажется ужасно сухим и неудобочитаемым, но он, конечно, находится в числе самых смешных писателей в истории (где-то наравне с Мари-Анри Бейлем). Однако я перерос и Лема, разоблачив в нем самозванца — пафосного и вторичного.

В четырнадцать мой лучший друг, физик Мюррей Гелл-Ман, познакомил меня с научной фантастикой Р. Харрингтона Фолта, в сравнении с чьим изощренным и непочтительным подходом к путешествиям во времени Лем кажется слюнявым имбецилом, каким и оказался. Роман Фолта «Zahlungsaufforderung»^[176], который Гелл-Ман вручил мне с дарственной подписью — «Б., ты меня поражаешь. А я, на минуточку, получил нобелевку по физике. С любовью, М.», — изменил всю мою жизнь. Книга, написанная одновременно несравненным и третьеразрядным языком (как возможно достичь подобного чуда?), проводит параллель между раскрытием времени и шейки матки. Конечно, теперь нам эти параллели кажутся очевидными, но Фолт увидел их первыми. Сумев же наконец выбраться из невероятной тени Гелл-Мана (не хочу сказать, что он был жирный, но, в общем…), я осознал, что откровения Фолта смехотворны и что он был и остается абсолютной фальшивкой (оказывается, в этом случае настоящий гений — его редактор Гордон Лиш), и открыл для себя Плевена — писателя столь скрытного, что его ни разу не встречал даже издатель (по легенде, он живет с народностью оромо в Эфиопии). О его мудреных теориях времени, наверное, лучше всего высказался литературный критик Джордж Стейнер: «Хроно-синкластический инфундибулум на кислоте». Представьте себе, если сможете, вселенную, где не только человек может быть везде/всегда, но и само время может быть везде/всегда и нигде/никогда. Теперь умножьте на десять. Теперь отомножьте (или «разделите»). Вот вам Плевен в двух словах — в двух словах, существующих в семнадцати измерениях. Он потряс мой мир. Книги Фолта в сравнении будто написал обычный садовый слизень.

Помню, в какой-то момент пытался заинтересовать свою тогдашнюю жену книгой «Torque, Plenum»^[177] — на мой взгляд, шедевр Плевена, — и она не поняла ни слова. Я это говорю не для того, чтобы ее принизить. Это почти для всех невероятно тяжелая книга. Гелл-Ман запустил ей в стену. Она-то и разрушила нашу дружбу. Взгляни-ка, сказал я Мюррею, открывая зачитанную до дыр книгу на самом смешном абзаце, что видел в жизни. Но Мюррей просто еще раз запустил ее в стену, причем в этот раз попал в своего кота Шредингера и, возможно, убил его. Книга разрушила нашу дружбу, мой брак и почему-то заодно брак Гелл-Мана. Но и «Пленума» мне было мало. Его поэзия стала казаться прозаичной, а проза — поэтичной. Тогда-то я и открыл Сетьявандта — писателя, чья временческая философия пугала настолько, что ретроактивно лишила меня дара речи на семь лет детства — в это время я зачитывался детской поэзией на тот момент немой Маргериты Энни Джонсон^[178], пока мы оба, каждый в свое время, не научились танцевать, не вернули себе голос и — по мнению некоторых — не изменили мир. Мне нравится думать, к лучшему. Конечно, Сетьявандт был первостатейным олухом. Теперь-то я это знаю.