Пригоршня праха. Мерзкая плоть. Упадок и разрушение - Ивлин Во

коридору надзирательницы, как две капли воды похожие на мисс Фейган-младшую. Марго посещают старушки из филантропического общества и пичкают ее брошюрами благочестивого содержания. Марго стирает в тюремной прачечной чужое белье. Все это невозможно, и если бы даже судебные крючкотворы привели ее за решетку, эта женщина, которую, как бабочку, накололи на булавку, была бы вовсе не Марго, а ее тезкой, отдаленно похожей на нее самое. Марго, хоть она и совершила преступление, нельзя посадить в тюрьму. Если уж кому страдать из-за того, что, по мнению общества, бедняжку миссис Граймс следует лишить той единственной работы, которую ей уготовала цивилизация, так пусть это будет он, Поль, а не чужая женщина, носящая имя Марго, тем более что каждый, кто побывал в английской школе, без труда освоится и в тюрьме. Тюрьма, думал Поль, может подкосить лишь тех, кто вырос в трущобах, в атмосфере добрососедства.

Как прекрасна Марго даже на этой идиотской фотографии, размышлял Поль, на этой черно-белой чернильной кляксе. Даже самый закоренелый уголовник среди его спутников, отбывавший свой третий срок за шантаж, на минуту отложил карты и заметил, что весь вагон словно залит свежим июньским запахом Елисейских Полей.

— Ну и дела! — сказал он. — Вроде как духами запахло.

И тут все они заговорили о бабах.

* * *

В Эгдоне Поль повстречал еще одного старого знакомого: когда он направлялся в часовню, перед ним появился бодрый, плотный коротыш на скрипучей деревянной ноге.

— Вот и свиделись, старина! — сказал он, когда вся часовня хором отвечала священнику. — Я, по обыкновению, сел в лужу.

— Не повезло с работой? — спросил Поль.

— Работа была первый сорт, — ответил Граймс. — Но заварилась каша. Потом расскажу.

В то утро, вооружившись кайлом, Поль в числе других арестантов, под надзором конных охранников с полевым телефоном, отправился в каменоломни. Граймс был в той же команде.

— Я здесь третью неделю, — сообщил Граймс, как только возникла возможность поговорить. — А уже все обрыдло. Я человек общительный. Мне здесь не нравится. Три года — это уж чересчур! Но ничего. Выйдем, устроим пир горой. День и ночь только о том и мечтаю.

— За что тебя посадили, за двоеженство?

— Ага. Зря я приехал из-за границы. Не успел я появиться в Англии, как меня сцапали. Зашла миссис Граймс в магазин, увидела меня — и привет, пишите письма. В аду, говорят, черти по-разному людей мучают, но моя супруга заменит целое пекло.

Неподалеку замаячил надзиратель. Поль и Граймс разошлись и начали усердно долбить песчаник.

— Впрочем, — хмыкнул Граймс, — хотел бы я полюбоваться на старушку Флосси и моего бывшего тестя в их теперешнем положении. Школа-то, говорят, закрывается! Граймс опорочил это заведение… Кстати, как дела у Пренди?

— Убит три дня назад.

— Ах, старина Пренди! Он не был создан для счастья, верно? Вот выйду отсюда, пожалуй, брошу учительствовать. Это дело меня до добра не доведет.

— Нас с тобой оно привело в одно и то же место.

— Да, ничего себе совпадение! Черт, опять легавый идет…

Они вернулись в тюрьму. Если не считать каменоломни, Эгдон мало чем отличался от Блекстона.

«Парашу за дверь», часовня, одиночество…

Впрочем, не прошло и недели, как Поль почувствовал, что о нем не забыли. Первой ласточкой был разговор со священником.

— Вот, принес вам книги, — сообщил он как-то раз, впорхнув в камеру к Полю и протягивая ему два новеньких томика в суперобложках и с ценниками книжного магазина на Пикадилли. — Если эти не годятся, у меня с собой еще несколько на выбор. — Он показал на пачку книг в ярких переплетах, которую неловко придерживал под мышкой. — Может, хотите новый роман Вирджинии Вулф? Позавчера вышел.

— Благодарю вас, сэр, — ответил Поль.

Судя по всему, в Эгдоне библиотека отличалась куда большим разнообразием и богатством, чем в Блекстоне.

— Могу еще предложить монографию по истории театра, — добавил священник и подал Полю толстый иллюстрированный том, на вид стоивший не меньше трех гиней. — Запишем, так уж и быть, как «пособие по самообразованию».

— Благодарю вас, сэр, — повторил Поль.

— Когда захотите обменять книги, скажете, — продолжал священник. — Кстати, вам разрешено написать письмо. И между прочим, если будете писать миссис Бест-Четвинд, не забудьте упомянуть, что остались довольны библиотекой… Миссис Бест-Четвинд преподнесла в дар нашей тюремной часовне новую кафедру с гипсовыми барельефами, — добавил он вне всякой связи с предыдущим и, выпорхнув из камеры, направился к Граймсу, которому и всучил том «Самовоспитания» Смайлса, том, из коего в отдаленном прошлом неизвестный, но бесчувственный читатель выдрал сто восемнадцать страниц.

«Еще неизвестно, — подумал Поль, — как следует относиться к потрепанным бестселлерам, но вот когда открываешь еще никем не читанную книжку, возникает удивительное ощущение… Зачем это священнику понадобилось, чтобы я написал Марго о библиотеке?» — недоумевал он.

В тот вечер за ужином Поль ничуть не удивился, когда увидел, что в подгоревшей подливке плавают угольки, — такое случалось время от времени. Однако на ощупь угольки оказались мягкими, и это привело его в замешательство. Тюремная кухня часто преподносила сюрпризы, тут жаловаться не приходилось, но все же… Поль присмотрелся к подливке. Удивительное дело — она была чуть розоватая и невероятно густая. Поль осторожно ее попробовал. Это был паштет из гусиной печенки.

С тех пор не проходило и дня, чтобы какой-нибудь таинственный метеорит в этом роде не залетел с воли в его камеру. Однажды, вернувшись в полутемную камеру с пустоши (свет гасили сразу после захода солнца, а окошко было совсем узкое), он почувствовал, что все пространство камеры залито ароматом цветов. На столе лежал букет роз, тех роз, которые по зимнему времени идут на Бонд-стрит по три шиллинга за штуку. (Вообще-то, в Эгдоне разрешалось держать цветы в камере, и арестанты отделывались всего лишь строгим выговором, если по дороге с каменоломни срывали лютик или барвинок.)

В другой раз тюремный врач во время ежедневного обхода задержался в камере Поля, проверил его фамилию по карточке, висевшей на двери, внимательно посмотрел на него и сказал:

— Будете принимать укрепительное.

Не сказав более ни слова, он удалился, а на следующий день в камере появилась большая аптекарская бутыль.

— По два стакана после еды, — изрек надзиратель. — Пей на здоровье.

Поль так и не понял, как на этот раз отнесся к нему надзиратель, но пил он действительно «на здоровье» — в бутыли был херес.

В другой раз в соседней камере разразился грандиозный скандал: ее обитателю, взломщику-рецидивисту, по оплошности выдали порцию черной икры, предназначенную для Поля. Арестанта утихомирили, сунув ему порядочный кусок сала, но дежурный надзиратель все беспокоился, как