Можно и нельзя - Виктория Токарева

— Я не плачу, — сказала я. — Это снег.

— Можешь и поплакать, — разрешила мама. — Выбор не всегда легко дается.

Я не спала тогда всю ночь. Мне хотелось, конечно, иметь свою победу, повесить ее на грудь, как орден, и чтобы все видели. Но можно ли получать ордена такой ценой?

— Девушка, я просил молоко, а вы дали кефир.

— Извините, пожалуйста… — Я исправила ошибку.

— Хотя, знаете, дайте мне и молоко, и кефир.

Я подала еще один пакет.

— Нет. Все-таки не надо… — передумал покупатель. — Или все же дайте…

Я поставила пакет на прилавок.

— Нет. Все-таки не надо, — окончательно решил покупатель.

Очередь занервничала, а я нет. Я знаю, что для некоторых людей проблема выбора — просто мучение. Чего бы этот выбор ни касался.

— Я советую вам взять, — сказала я. Я знала, что совет со стороны в таких случаях очень помогает.

— Почему? — насторожился покупатель.

— Пусть будет. Чтобы лишний раз не ходить.

— Вы совершенно правы! — с благодарностью сказал мой покупатель, и его глаза засветились истинным счастьем — не от приобретения кефира, а оттого, что я освободила его от мучительной проблемы.

— Придурок, — тихо сказала Вика, когда он отошел к кассе.

К Вике протиснулась женщина с челкой — та самая, которая не на работе.

— Почему у вас масло крошится? — спросила она и развернула бумагу, показывая масло.

— Я не знаю, — сказала Вика.

— Оно что, мороженое?

— Нет. Оно масло.

— Я понимаю, что масло. Оно что, в морозилке у вас хранится?

— Я не знаю. Не пробовала.

— А вы попробуйте.

— Зачем?

— Чтобы знать, что вы продаете.

Челка развернула пакет и стала двигать его к Викиному лицу.

— Спасибо. — Вика отодвинула пакет. — Я масло без хлеба не ем.

— Да что вы ей суете? — возмутился мужчина в лыжной шапке. — Несите директору, пусть он пробует.

— А у директора что, корова своя? — спросила Вика.

— Это вас где так учат? В школе? — спросила Челка.

— Чему учат? — не поняла Вика.

— Где у вас жалобная книга? — потребовала Челка.

— Да что вы пристали к человеку? — спросил носатый парень из очереди. — Она-то при чем…

Вот этого не надо было делать. Если бы парень не заступился за Вику, она бы собралась с духом и справилась с Челкой. Но он ее пожалел. И Вике тоже стало себя жалко. У нее на глазах выступили слезы. Она резко повернулась и пошла от прилавка в глубину магазина.

Очередь недовольно заурчала, оставшись без продавца. Я тут же метнулась к Викиным весам и сказала Челке:

— Возьмите сметану. Сегодня очень свежая сметана. Только что привезли. И очень мало осталось.

Я точно знаю, что таким Челкам важно, что мало осталось. Что кому-то не достанется. Что у нее есть шанс «ухватить».

— Возьмите три пачки, — посоветовала я и поставила перед ней три пластмассовых пакетика. И взяла следующий чек.

Я торговала за двоих и едва успевала поворачиваться. У меня руки заболели оттого, что все время находились во взвешенном состоянии.

Челка стояла и выбирала между жалобой и сметаной. Я была уверена — она выберет сметану, потому что жалобу в борщ не положишь и не съешь. Но Челка выбрала то и другое. И сметану, и жалобу.

…Я не спала тогда всю ночь. Я думала, что если выберу Вовку, то Вика потеряет сразу все: и любовь, и дружбу. Как она дальше станет жить? То есть она, конечно, останется жить. Но как… Весь мир будет казаться ей фальшивым и непрочным, состоящим из вовок и наташек.

Прошли сутки. Настали новые одиннадцать часов вечера. И точно такие же выступили звезды. А Вовка стоял другой. Он как будто похудел, перестрадал за эти сутки. Я вдруг увидела, что он — очень красивый и сложный человек и недаром является душой общества и центром компании. Все остальные — безликие рядом с ним. Без лиц.

— Я не могу предать Викины глаза, — сказала я Вовке заранее заготовленную фразу. — Я не могу начинать свою жизнь с предательства.

Я смотрела на Вовку и хотела, чтобы он меня опроверг. Сказал что-то такое, отчего все стало возможно. Но он молчал.

— Я никому не нужен, — сказал вдруг Вовка. — Ни матери, ни отцу, ни тебе. Никому.

Я вспомнила, что родители у него разошлись и подкинули Вовку бабке. А сами завели новые семьи с новыми детьми.

Вовка повернулся и пошел. Мне захотелось крикнуть: «Не уходи!»

Но тогда первая часть моего выступления не совпадала бы со второй. Потому что смысл первой части был «уходи». А второй — «останься».

Вовка ушел.

Я вернулась домой и ждала, что он позвонит. Но он не позвонил. Он мне поверил.

— Масло хорошее? — спросила меня девушка в спортивной куртке.

— Хорошее, — грустно сказала я. — Но оно крошится.

— И что это значит?

— Ничего не значит. Просто его неудобно мазать на хлеб.

— А я и не мажу, — грустно сказала девушка, и мне показалось, что она тоже отказалась от любви во имя дружбы.

У дверей встала наша уборщица тетя Настя, чтобы никого не пропускать. Наступало время обеденного перерыва.

Я разметала остатки своей очереди, вернее, своих очередей.

Магазин опустел.

Я пошла искать Вику. Она сидела в хлебном отделе на мешке с сахаром и плакала.

— Сахар подмочишь, — сказала я, и села рядом с ней, и положила голову на ее плечо.

Мы обнялись и стали плакать вместе. И у меня были все моральные основания плакать на Викином плече.

В склад заглянула наша руководительница Зинаида Степановна. Она была красивая и румяная, как матрешка. И фигура, как у матрешки.

— А, вот вы где, — обрадовалась Зинаида Степановна. — Вас к директору.

Мы с Викой поднимаемся и идем к директору — мимо отдела заказов, где стоят блатные и инвалиды. Мимо склада, где таскают ящики рабочие и от них уже в середине дня пахнет водкой.

Поднимаемся на второй этаж к директору. Он сидит у себя в кабинете, за своим столом, — довольно молодой, худой и печальный. У него язва желудка, и он не может есть дефицитные продукты. Может быть, поэтому он и печальный. А может, потому, что его уже с утра одолели человеки. Ведь они все едят. Жуют, перетирают зубами пищу и хотят, чтобы она была хорошей.

И еще я заметила, что нам, продавцам и директору, приходится, как правило, иметь дело с людьми неважными. Хорошие, интеллигентные люди берут молча то, что им дают, и идут домой. А вступают в контакт с нами такие вот Челки, которым дома скучно и для них склоки заменяют творчество. И они творят.