Мужчины не ее жизни - Джон Ирвинг

Мистер Риардон, преодолевая робость, сказал:

— Я вдовствовал, когда познакомился с Мьюриел. Мы приехали в Европу посмотреть здесь самые знаменитые церкви и соборы.

Рут продолжала смотреть на миссис Риардон, и Харри Хукстре показалось, что взгляд ее с каждой секундой становится все более недоброжелательным. Насколько то было известно Харри, христианам всегда что-то было нужно. Миссис Риардон нужно было продиктовать условия, на которых Рут должна ее простить.

Рут сощурила глаза до такой степени, что разглядеть шестиугольный дефект в ее правом глазу было невозможно.

— Вы снова замужем, — ровным голосом сказала она.

Именно таким голосом она читала отрывки из своих романов — до странности лишенным всяких эмоций.

— Пожалуйста, простите меня, — сказала Мьюриел Риардон.

— А как же насчет вдовства на всю жизнь? — спросила Рут.

— Пожалуйста… — сказала миссис Риардон.

Мистер Риардон, порывшись в карманах своей спортивной куртки, извлек оттуда целую пачку листков с записями. Казалось, он ищет нужный ему листочек и никак не может найти. Однако он неустрашимо начал читать наизусть: «Ибо возмездие за грех — смерть, а дар Божий — жизнь вечная…»[49]

— Нет, не эту! — воскликнула миссис Риардон. — Прочти ей ту, что о прощении!

— Я вас не прощаю, — сказала ей Рут. — То, что вы мне сказали, было мерзко, ужасно и несправедливо.

— «Помышления плотские суть смерть, а помышления духовные — жизнь и мир»[50], - прочел мистер Риардон с другой карточки. Хотя искал он другую цитату, но чувствовал необходимость назвать источник. — Это из послания Павла римлянам.

— Ну что ты со своими римлянами, — недовольно сказала миссис Риардон.

— Следующий! — сказала Рут, потому что следующий в очереди имел все основания проявлять нетерпение.

— Я не прощаю вас за то, что вы не прощаете меня! — выкрикнула Мьюриел Риардон с нехристианским ядом в голосе.

— Пошла ты в жопу вместе с обоими своими мужьями! — крикнула Рут вслед Мьюриел Риардон, которую пытался увести муж.

Он засунул все записки с библейскими цитатами обратно в карман — кроме одной. Возможно, это была та самая цитата, которую он искал, но этого так никто и не узнал.

Харри предположил, что несколько потрясенный человек, сидящий рядом с Рут Коул, — это ее нидерландский издатель. Когда Рут улыбнулась Маартену, улыбка ее была не похожа на ту, что видел Харри раньше, но Харри правильно истолковал улыбку как свидетельство вновь обретенной уверенности в себе. Это и в самом деле свидетельствовало о том, что Рут вернулась в мир, обретя часть своей прежней напористости.

— Это что еще было за явление? — спросил ее Маартен.

— Да — ерунда, — ответила Рут.

Она замерла, не закончив подписывать очередную книгу, и оглянулась, словно ей вдруг сделалось любопытно, кто мог услышать ее нелестное замечание, то есть все ее замечания. («Кто это сказал — кажется, Брехт? — что рано или поздно мы начинаем походить на своих врагов?» — подумала Рут.)

Увидев, что Рут смотрит на него, Харри спрятался за книгами, но, прежде чем он сделал это, она наверняка успела его увидеть.

«Черт! Я, кажется, влюбляюсь в нее!» — подумал Харри.

Раньше он никогда не влюблялся; поначалу ему показалось, что у него сердечный приступ, и он тут же вышел из «Атенеума», потому что предпочитал умереть на улице.

Когда очередь любителей автографов сократилась до двух-трех самых стойких, одна из продавщиц спросила:

— А где Харри? Я тут его видела. Он что — не хочет получить автограф?

— А кто такой Харри? — спросила Рут.

— Самый большой ваш поклонник, — сказала ей продавщица. — А еще он полицейский. Но он, кажется, ушел. Я впервые видела его на подписании, и еще он ненавидит чтения.

Рут молча сидела за столом, подписывая последние экземпляры своей книги.

— Вас читают даже полицейские, — сказал ей Маартен.

— Так… — сказала Рут.

Большего она сказать не могла. Когда Рут снова посмотрела на полку, где она видела его лицо в окне среди книг, ни окна, ни лица там уже не было. Лицо полицейского исчезло, но она прекрасно помнила это лицо — тот самый полицейский, который в гражданской одежде наблюдал когда-то за ней в квартале красных фонарей, продолжает вести наблюдение!

Рут больше всего в ее амстердамском отеле нравилось то, что из него можно было быстро добраться до гимнастического зала на Рокин. Меньше всего ей нравилось, что отель был рядом с кварталом красных фонарей — от де Валлена ее отделяло полквартала.

Рут не знала, что ответить Аманде Мертон, когда та спросила ее, можно ли ей показать Грэму Ауде Керк — старейшую церковь в Амстердаме, построенную, как считается, около 1300 года и расположенную в центре квартала красных фонарей. Аманда прочла в одном из путеводителей, что детям рекомендуется подниматься на вершину башни Ауде Керк — оттуда открывается превосходный вид на город.

Рут отложила интервью, чтобы проводить Аманду и Грэма. Идти нужно было недалеко, и ей самой хотелось убедиться, что подъем на башню вполне безопасен. Но больше всего Рут хотелось проводить Аманду и Грэма через де Валлен так, чтобы ее четырехлетний сын как можно меньше видел проституток, стоящих в своих окнах.

Она полагала, что знает, как это сделать. Если она пересечет канал в районе Стофстег, а потом пойдет ближе к воде, чем к домам, то у Грэма практически не будет возможности увидеть эти узкие улочки, где женщины в своих окнах сидят так близко от прохожих, что до них можно дотянуться рукой. Но Аманда хотела купить сувенирную футболку, которую она увидела в витрине кафе «Бульдог», а потому Грэм получил прекрасную возможность обозреть одну из девиц, проститутку, которая на короткое время оставила свое окно на Тромпеттерсстег, чтобы купить в «Бульдоге» пачку сигарет. (Немало удивленная Аманда Мертон тоже невольно взглянула на нее.) На проститутке, невысокой брюнетке, была светло-зеленая сорочка, схваченная в паху. Ее туфли на высоких каблуках имели более зеленый оттенок.

— Смотри, мамочка, — сказал Грэм, — леди все еще одевается.

Вид на де Валлен с башни Ауде Керка был и в самом деле великолепен. С высокой башни проститутки в окнах были слишком далеко, и Грэм не мог разглядеть, что на них одно лишь нижнее белье, но Рут даже и с этой высоты видела бесконечное кружение мужчин. Потом, когда они выходили из старой церкви, Аманда свернула не в ту сторону. На имеющей форму подковы Аудекерксплейн в своих дверях стояли, разговаривая друг с другом, несколько южноамериканских проституток.

— Еще леди одеваются, — с отсутствующим видом сказал Грэм; у него нагота этих женщин не вызывала ни малейшего интереса, что удивило Рут: когда Грэму исполнилось четыре года, Рут перестала брать его с собой в ванную.