Мой мальчик - Ник Хорнби

Послушай, часть меня понимает, что я поступаю неправильно, глупо, эгоистично, ужасно. Фактически, моя большая часть. Но проблема в том, что эта моя часть уже не контролирует мои поступки. Именно это и ужасно в той болезни, которой я страдаю последние несколько месяцев — она не позволяет мне слушать ни себя, ни других. Она поступает так, как ей вздумается. Надеюсь, что тебе никогда не придется этого испытать.

Все это не имеет к тебе никакого отношения. Мне всегда нравилось быть твоей мамой, хоть это было порой и тяжело, и мне временами было трудно. И я не знаю, почему мне недостаточно просто быть твоей мамой, но это так. И дело не в том, что я настолько несчастна, что не хочу больше жить. Сейчас я чувствую другое. То, что я чувствую, скорее, похоже на усталость и скуку, как будто вечеринка слишком затянулась, и я хочу домой. Я опустошена, мне кажется, что впереди у меня уже ничего нет, потому-то я и хочу поставить на этом точку. Как я могу так думать, когда у меня есть ты? Не знаю. Я знаю одно: если я буду продолжать влачить свое существование только ради тебя, ты сам не скажешь мне за это спасибо, и мне кажется, что, когда ты все это переживешь, жизнь твоя пойдет лучше, чем прежде. Правда. Ты можешь жить с папой или Сьюзи, она всегда говорила, что позаботится о тебе, если со мной что-то случится.

Я буду присматривать за тобой, если смогу. Думаю, что смогу. Мне кажется, если что-то случается с мамой, то ей позволяют это делать, даже если она сама во всем виновата.

Мне не хочется заканчивать это письмо, но я не вижу смысла продолжать. С любовью,

Мама.

Он все еще сидел на кухне за столом, когда мама приехала из больницы в компании Сьюзи и Меган. Она сразу же увидела, что он обнаружил.

— Черт, Маркус. Я об этом совсем забыла.

— Забыла? Забыла о предсмертной записке?

— Ну, ведь я не предполагала, что мне придется об этом думать? — сказала она и рассмеялась.

Она и вправду смеялась. Вот такая у него мама. Когда она не плачет над миской с хлопьями, она смеется над попыткой покончить с собой.

— Господи, — сказала Сьюзи. — Так вот это что! Мне не стоило его здесь оставлять, пока я ездила за тобой. Я просто подумала, что ему неплохо было бы здесь прибрать.

— Сьюзи, мне кажется, тебе не в чем себя винить.

— Мне следовало подумать.

— Видимо, нам с Маркусом надо кое о чем поговорить с глазу на глаз.

— Конечно.

Сьюзи и мама обнялись, и Сьюзи подошла его поцеловать.

— С ней все в порядке, — шепнула она, достаточно громко, чтобы могла слышать мама. — Не волнуйся за нее.

Когда Сьюзи ушла, Фиона поставила чайник и села за стол рядом с ним.

— Ты злишься на меня?

— А ты как думаешь?

— Из-за записки?

— Из-за записки и из-за всего остального, что ты сделала.

— Я понимаю. Но сегодня я чувствую себя не так, как в субботу, если это, конечно, что-то меняет.

— То есть все прошло, так?

— Нет, но… сейчас мне лучше.

— "Сейчас" для меня недостаточно. Я вижу, что сейчас тебе лучше. Ты только что поставила чайник. Но что случится, когда ты допьешь свой чай? Что произойдет, когда я уйду в школу? Я же не могу все время сидеть дома и следить за тобой.

— Конечно, я понимаю. Но мы должны заботиться друг о друге. Это должно быть взаимно.

Маркус кивнул, но сейчас он был в таком состоянии, что слова для него ничего не значили. Он прочел письмо, и его больше не интересовали ее слова. Значение имело лишь то, что она сделала и собирается сделать. Сегодня она, пожалуй, ничего с собой не сделает. Она выпьет свой чай, вечером они закажут домой ужин из ресторана и будут смотреть телевизор, и им будет казаться, что это начало новой, лучшей жизни. Но это пройдет, и начнется что-то другое. Он всегда верил своей маме — или, скорее, у него никогда прежде не было оснований ей не верить. Но теперь его жизнь уже никогда не будет такой, как прежде.

Проблема состояла в том, что двое — это слишком мало. Он всегда считал, что два — это хорошее число и что ему бы весьма не понравилось жить в семье из трех, четырех или пяти человек. Но теперь он видел в этом смысл: если кто-то сходит с дистанции, ты не остаешься один. А как увеличить количество членов семьи, если нет никого, кто мог бы, ну, вы понимаете, в этом помочь? Придется что-то придумать.

— Я заварю чай, — сказал он весело. Теперь, по крайней мере, у него была цель.

Они решили провести вечер, как обычно. Заказали домой карри, Маркус пошел взять напрокат видеофильм и потратил на это уйму времени: на какой фильм ни взглянешь — везде что-нибудь о смерти, а смотреть про смерть ему не хотелось. Если на то пошло, то он просто не хотел, чтобы его мама смотрела про смерть, хотя и не знал почему. Что случится, если его мама увидит, как Стивен Сигал прострелит из пистолета пару голов? Сегодня они пытались не думать ни о какой смерти. Та мысль которой они боялись, была тихой, печальной, настоящей, а не крикливой, типа, "еще одним меньше". (Людям кажется, что дети не видят разницы, но они ее, конечно же, видят.) В конце концов он взял фильм "День сурка", который ему понравился, потому что он только что вышел на видео, а на коробке было написано, что он смешной.

Они начали его смотреть только после того, как принесли еду. Фиона разложила ее по тарелкам, а Маркус перемотал начало кассеты с рекламными роликами и отрывками из новых фильмов, чтобы они могли начать смотреть с первым укусом индийской лепешки. Надпись на коробке не обманула: фильм действительно был смешной. Парень застрял в одном из дней своей жизни, который повторялся вновь и вновь, хотя и не объяснялось почему. Маркусу это показалось явным упущением, потому что ему нравилось знать о причинах всего, что происходит. Может быть, фильм был основан на реальных событиях и действительно существует парень, который как-то раз застрял в одном и том же дне и сам не представлял, почему так произошло. Это тревожило Маркуса. А если вдруг завтра утром он проснется и окажется в дне вчерашнем, с дохлой уткой, больницей и всем прочим? Лучше об этом не думать.

Но потом повествование изменилось, и все закрутилось вокруг самоубийств. Этому парню так надоело жить в одном дне сотни лет, что он решил покончить с собой. Но это не сработало. Что бы он ни делал, он все равно просыпался на следующее утро. (Только утро было не следующее. Утро было то самое, в которое он все время просыпался.)

Маркус очень разозлился. На обложке фильма про самоубийства ничего написано не было, а тут этот парень пытается покончить с собой тысячу раз подряд. Хорошо, у него ничего не получилось — но от этого веселее не становится. У его мамы тоже ничего не получилось, но про это никто не станет снимать комедию. Почему же об этом не предупреждают? В мире, должно быть, есть куча людей, которые бы с удовольствием посмотрели хорошую комедию после попытки самоубийства. А что, если все они выберут этот фильм?