Ляля, Наташа, Тома - Ирина Муравьева

– Мишаня, – ревет мне мой Федор. – Оксана у Шуры. Ты с ней там побудешь.

Пришли мы все к Шуре. Там, правда, Оксана. Сидит со своей этой дохлой лисицей, в нее лапы кутает. Видно – замерзла.

– Дашутка, Настена, – ревет тут мой Федор. – Вот это Оксана. Знакомьтесь, короче.

А Даша с Настеной молчат, только смотрят.

– Ну, всё, – брешет Федор, – ты с Мишей побудешь, а я отведу побыстрее девчонок. И сразу обратно. Оксанка, ты слышишь?

– Пусти, – говорит она. – Мне надоело.

– Куда-а? – брешет Федор. – Ведь ты обещала!

– Да ладно! – Оксана ревет. – «Обещала»! А мне надоело! Пусти, я сказала!

– Мишаня, – ревет тут мой Федор, – а ну-ка!

И я подымаюсь на задние лапы и морду ей строю. Такую, что страшно.

А Федор смеется:

– Иди! Мы не держим!

И Даша с Настеной смеются.

– Ты к Стиву хотела? – ревет ей мой Федор. – Иди, на здоровье! Там домик в Торонто!

И тут входит Шура. С большущею сумкой! А в сумке еда. Я-то сразу почуял.

– Ага! – говорит. – Драгоценные гости! Давайте-ка чаю попьем. С пирогами.

– Какого там чаю? – ревет ей Оксана. – Меня с Интерполом, наверное, ищут!

– Ну, ищут так ищут, – сказала ей Шура. – Ведь ты им не вещь, а? Ведь ты же не кукла!

– Я хуже, чем кукла! Я дорого стою! Машина, квартира! Инвестмент, короче!

И тут наша Настя – как вся подскочила!

– Женись на ней, Федька! Я всё тогда брошу! Я в школу вернусь! Обещаю! И в школу!

– Я что? – брешет Федор. – Я не возражаю!

Оксана к нему подошла: морда к морде, и он ее лапами сразу закрыл всю.

Потом я не помню, что было, не помню. Мне дали пирог и варенья из яблок. И я долго ел и лизал все тарелки. Потом ушли Федор с Настеной и Дашей. И Шура ушла, но потом пришла снова. Оксана заснула. И я вроде тоже.

Проснулся от рева. И вижу: мой Федор!

– Девчонок украли! Украли девчонок!

– Как это: украли? – ревет ему Шура.

– А так! – он ревет. – В двух минутах от дома! Какой-то набросился сзади, упал я! Схватил их обеих, скрутил и – в машину! А мне чем-то брызнул в глаза, я ослеп весь!

– В милицию надо! – ревет ему Шура.

– В какую милицию? – брешет Оксана. – Они себе сами милиция, вот что!

Тут Федор ее оттолкнул и – за трубку:

– Отдай по-хорошему! Слышишь, Аркашка?

Потом на меня нацепил мой намордник.

– Куда ты? – Оксана ревет. – Ты рехнулся?

– Он ждет меня в цирке! Он всё мне расскажет! Мишаню беру! Мне Мишаня поможет!

И мы побежали по улице. Солнце горело. Стоял в небе треск, и оно было красным.

Я испугался, что мы не найдем нашего цирка, но после заметил, что люди вокруг ходят со своими голыми мордами, и им – ничего, им нисколько не страшно.

Наш цирк мы нашли. Я его не узнал. Над цирком у нас больше не было крыши. Арена намокла от сильного ливня, но пахла обычно, по-прежнему: по́том.

А наших там не было.

Тогда я стал нюхать и сразу всё понял. Во-первых, наш бурый осел всё же умер. Опилки еще пахли смертью и страхом.

Потом я услышал румяна и пудру. Тут был Вячеслав, это грим его пахнет.

На морду шел дождь, и мой Федор заплакал.

– Мишаня! – ревел мне мой Федор и плакал. – Они нас сожрали! Ты видишь, Мишаня!

Но тут появился, конечно, Аркадий. Я знал, что сейчас он появится, чуял.

– Отдай! – заревел ему Федор. – Девчонок!

– Воняете вы, – отвечает Аркадий. – И ты, и Мишаня воняете очень. Сводить бы вас в баньку, а, Федя? Пойдем-ка.

– А где же все наши? – ревет ему Федор.

– Какие там: наши? Давно улетели.

– А сестры мои?

– Твои сестры в порядке.

На улице нас поджидала машина, и мы в нее сели. Аркадий всегда курит трубку в машине, и я провалился от этого дыма.

Увидел наш цирк. И внутри его листья. Потом лошадей, а потом Вячеслава. Потом еще бурого, Нелю и Настю. Потом много наших, но очень голодных.

– Проснулся, Мишаня? – ревет мне мой Федор.

Мы шли по лестнице, покрытой красным, и мимо нас бегали красные люди. Тащили бутылки, еду на подносах.

Потом был балкон и внизу много пара. В пару жили люди, я видел их морды.

Аркадий втолкнул нас в просторную клетку, где были диваны и зеркало тоже.

– Давай, обнажайся! – ревет нам Аркадий.

– Зачем? – брешет Федор.

– А как же помыться?

– Отдай мне сестренок! – ревет ему Федор.

– Кургузый ты парень, – ответил Аркадий. – Ведь я не прошу: «Приведи мне Оксанку!»

– Отдай мне! – заплакал мой Федор. – Отдай их!

– Давай раздевайся! Воняешь, как лошадь!

Мой Федор снял ботинки, и я увидел, какие у него слабые голые лапы, и нет никакой и нигде крепкой шерсти!

– Трусы скидавай! Ты мне родственник, Федя!

Мой Федор стоял и дрожал. Совсем голый.

– Зачем тебе сестры? Ведь ты же женатый. Они еще дети! – ревет ему Федор.

– Вот именно: дети, – смеется Аркадий. – Мои, кстати, дети.

– Чего-о-о?

– Заладил: «чего»? Говорю: мои дочки!

– Ты врешь, гад! Ты, гнида, все это придумал!

– Да что там: «придумал»! Простое ведь дело! Любила меня твоя мать, ох, любила! Пришили мне щеку в ожоговом центре, попортил один фраерок. Ну, бывает. А тут твоя мама. Влюбилась как кошка. Отец-то уж твой ни на что не годился. Уколы там, химия, банки да склянки. А тут вот он: я. Молодой и здоровый. Мне щеку пришили. Минутное дело!

Тут Федор вскочил и давай его – лапой! Аркадий смеется:

– Потише ты, Федя. Успеем подраться. Так вот. Где мы это? Любила меня, ох, и сильно любила! Мужик ее скоро копыта откинул. Я звал ее замуж. Да, звал. Даже очень. Она говорит: «Не пойду, блин, мне стыдно». Ну, стыдно так стыдно. Сиди тогда в девках. Потом родила. Дочки вроде что надо. Я их не бросаю: деньжата, одежку… А лет через пять я и сам, брат, женился. Здоровая телка, совсем молодая. Родился пацан. Хорошо! Я доволен. А мать твоя, блин, в кипяток! Крики, вопли… Потом заболела. Ну, дальше ты знаешь.

– Не ври! – брешет Федор. – Ни слову не верю.

– Пошел, Федька, вон! – отвечает Аркадий. – Не ценишь ты, блин, ничего. Эх, не ценишь!