Зайка - Мона Авад

Сопровождаемая их взглядами, я подхожу к столам. Они сидят кружком так, словно играют в настольную игру. Фоско называет это «герменевтическим кругом», или же «безопасной территорией», где смело можно обнажить друг перед другом душу, воплотив ее в словесном искусстве. Разбудить в себе словесного алхимика и предаться Творению. В котором наше произведение воплотится в Телесном аспекте, а Телесный аспект воплотится в произведении. Что бы это ни значило. Я в Уоррене уже год, но до сих пор не понимаю. Этот факультет широко известен своим экспериментальным подходом к творчеству. Взять хотя бы то, что в Пещере нет ни окон, ни часов. Потому что не можем и не будем рабами пространственно-временного континуума, который еще иногда называют «сюжетом». Но за опоздание она меня все равно упрекает.

– Мы переживали, – говорит Фоско, постукивая себя по запястью, словно по циферблату часов.

Это вечно ставит меня в тупик, когда она говорит «мы»: она имеет в виду монаршье «мы», как «Мы – Король Франции», или говорит про себя и заек.

– Переживали? – переспрашиваю я.

– Что с тобой что-то случилось. Верно? – она оглядывается на заек.

Те согласно кивают, обратив на Фоско свои гладкие лица и глядя на нее с благоговением, словно за стол снизошла богиня. Фоско вела у нас Мастерскую весной. И хоть начиная с осени мы снова должны были работать со Львом, зайки добились, чтобы нам вернули ПереПере. Потому что она дает нам намного больше. А еще она похожа на милую заботливую птичку! Перепелку! ПереПере!

Да, ПереПере, кивают они. Переживали. Очень. Ох, мы прямо испереживались.

– Простите. Я просто…

– Заблудилась? – подсказывает Жуткая Кукла.

Ее взгляд ничего не выдает, но губки скалываются в легкий бантик. А ведь это я набросила на твои плечи красный плащ, когда ты заходилась пьяными рыданиями. Помнишь?

– Заблудилась, – повторяет Фоско, и ее глубокий голос резонирует в стенах Пещеры, как в театре, неуловимо подчеркивая то, какое это подходящее слово. – А может, ты заблудилась и в более широком смысле, Саманта?

Она улыбается мне бледно-розовыми губами. Ее молчание заполняет герметичное помещение, как углекислый газ. Я знаю, что некоторые поступают в Уоррен исключительно ради Фоско – подышать с ней одним воздухом, пропитаться ее флюидами. Сумасшедшие поклонницы, набившие ее имя у себя на запястьях, копчиках и острых, торчащих лопатках. Крепко прижимающие к груди ее экспериментальные романы, точно ведьмы – гримуар, зачитывающие отрывки оттуда пылко, точно молитвы или заклинания. Ведь она исполнена такого мистицизма, такой глубокой материнской энергии и жизненной мудрости. И надо же, я – не одна из них. Потому что, когда я наблюдаю за Фоско, похожей в своем газовом одеянии на жрицу-хиппи, смотрю, слушаю, как она своими розовыми губами зачитывает отрывки из книг, которые, я уверена, видит впервые в жизни, и сопровождает все это запутанными комментариями, довольно гинекологическими образами и полными смысла «беременными» паузами, я понимаю, что мне никогда не стать одной из этих девочек.

Но даже я не до конца выработала в себе иммунитет против ее фанатичного взгляда, которым она сверлит меня прямо сейчас. Словно хочет внушить мне мысль о том, что я абсолютно безнадежна.

– Простите, – я чувствую, как мои щеки заливаются румянцем.

– Это здание и правда как лабиринт, – внезапно говорит Кексик, не глядя на меня.

Я поднимаю взгляд и вижу, как она рассеяно бегает пальчиками по своему жемчужному ожерелью. Белокурый боб блестит в свете ламп. Сегодня на ней платье с узором из зеленой травы и зеленый же кардиган в тон. Я вспоминаю, как она страстно обдирала палочку корицы, склонив голову набок, как вздувались вены на ее шейке, украшенной жемчугами, а рот приоткрывался в экстазе. У меня сводит руки от спонтанного желания обнять ее, да такого сильного, что даже пальцы немного вздрагивают. Она еще никогда, ни разу за меня не вступалась!

– Я и сама до сих пор путаюсь в студгородке, – вставляет Жуткая Кукла. – Прямо постоянно!

– Серьезно, Кира? – спрашивает у нее ПереПере. – Постоянно?

– Ну, определенно время от времени. Один раз точно было, – говорит она, глядя на меня. Привет, Зайка.

Я улыбаюсь ей, исполненная благодарности, но она быстро отворачивается. И только в этот момент до меня доходит, что я подошла к своему привычному месту на противоположной стороне стола. Ноги сами принесли. Я колеблюсь, положив ладонь на спинку стула. Может, мне стоит сесть поближе к ним? Может, они этого ждут? Так, может, мне перейти к ним? Я осторожно поднимаю взгляд, но они внимают ПереПере.

– Все в порядке, Саманта?

– Да. Все хорошо. Конечно. Извините.

Я занимаю свое обычное место. Фоско возвращается к монологу о том, что это – самый важный семестр. Предпоследний в университете. Последний в Мастерской. Последний, когда у нас будет возможность Копнуть Глубоко. Задать самим себе все самые страшные и важные вопросы. Целиком погрузиться в алхимический акт Творения, прежде чем мы шагнем в чащу последнего семестра и будем писать самостоятельно. Как и в прошлом году, она щедро украсила свою речь всякими детородными метафорами, которые я едва слышала сквозь густой туман похмелья и смутный – волнения. Пока Фоско говорит, ее той-терьерчик в свитере тявкает на ее ноги и носится вокруг нас кругами, как дурак. В прошлом семестре она приносила его на каждое занятие. И перед началом зайки дружно умилялись ему добрых пятнадцать минут, в течение которых я сидела на своем месте и, закрывая книгой лицо, притворялась, что читаю какой-то очередной невразумительный экспериментальный текст, который задала нам Фоско. Правда, я даже не вникала в суть и снова и снова перечитывала одно и то же предложение, пока они без конца восклицали: «Какой милашка! Нет, ну какой милашка! Ути бозе, ТАКОЙ милашка!» Напоминала себе о том, какие огромные возможности дает учеба в этом университете. О том, что этот факультет открывает много дверей. Прямо очень много дверей, не так ли? Напоминала, что я поступила сюда, потому что здесь самая большая стипендия и больше времени для творчества, а я отчаянно нуждаюсь и в том, и в другом. Ни того, ни другого у меня не было, когда я работала продавщицей в книжном магазине, официанткой, офисным планктоном, снова официанткой – только такую работу я, видимо, и могла получить со своим тогдашним образованием.

Бедная Золушка, говорит Ава всякий раз, когда я рассказываю ей об этом. А где мышей своих растеряла? Попу от золы отряхни.

Но я и правда нуждалась…

Ты хотела большего, обычно поправляет меня Ава. Нужда, рыба моя, это совсем из другой оперы. Да и непохоже, чтобы ты за прошлый год накатала целый трехтомник, знаешь ли. Что ж, это правда: до того, как я поступила сюда, писала я намного больше и чаще. Каждый вечер, придя после очередной не интересной мне работы, я впадала в ночную писательскую лихорадку и писала на всем, что попадало под руку. А вот с тех пор, как я переступила этот порог, поток несколько иссяк. Прошлой осенью я написала ради Льва несколько сбивчивых рассказов, пока он сам согревал меня своим светом. Но с тех пор? Парочка не до конца сформировавшихся идей, несколько рассказов – по большей части даже не рассказов, а так, фрагментов, обрывков, коротких фраз. А еще я очень часто рисовала глаза. Все они смотрели прямо на меня.