Вспять. Хроника перевернувшегося времени - Алексей Слаповский

Печальный казус случился с самолетом в Ботсване. Он ведь действительно разбился в полдень четвертого. Но погибшие люди утром оказались в своих постелях целыми и невредимыми. При этом, естественно, они знали, что с ними случилось. Но вот парадокс: почти все явились в аэропорт, потому что у всех нашлись неотложные дела или, к примеру, туристическая путевка с оплаченным перелетом. Не полетишь — потеряешь деньги. Лишь несколько человек по разным соображениям остались дома. Пассажиры, правда, подстраховались: потребовали тщательного осмотра самолета и смены экипажа. Все было сделано, но на взлете новый экипаж, помня о судьбе предыдущего, занервничал, первый пилот нажал что-то не то, а второй решил поправить и усугубил… И самолет все же упал.

Однако родственники и близкие не торопились горевать: они надеялись, что завтра будет третье октября — следовательно, пассажиры опять окажутся живы-здоровы.

Основания для таких надежд были серьезные: выяснилось, что по всему миру те люди, кто погиб в авиакатастрофах и автоавариях, оказались целы, вернувшись в прошлое. А это, если считать только автомобильные крушения, согласно статистике, три тысячи человек в день!

Да еще плюс люди, ожившие после своей естественной смерти, что вызвало радужные эмоции и у воскресших, и у родственников, за исключением случаев, связанных со сложными человеческими отношениями, о которых здесь не хочется упоминать.

Те воскресшие, что трагически погибли на дорогах, проснувшись заново живыми, знали, где именно и каким образом случится смертельная авария.

И почти все избежали повторения трагедии. Конечно, с одной стороны, они могли смело броситься навстречу опасности: третьего жизнь вернется. Так-то оно так, да вдруг не так? Вдруг не вернется, вдруг колесо времени именно сегодня остановится и закрутится обратно?

Сотни тысяч женщин, родившие, подобно Илге Каниевой, детей к тому моменту, когда время пошло вспять, стали опять беременными и пребывали в страхе: то ли придется рожать второй раз, если время выправится, то ли беременность пойдет на спад и кончится тем, чем началось, то есть ничем.

Но, значит, и все дети в скором времени будут последовательно убывать — тем скорее, чем меньше их возраст? То есть смерти обернутся воскрешениями, но зато рождения станут чем-то вроде смерти?

Об этом было думать страшно.

Напуганные обыватели боялись читать, смотреть и слушать о том, что происходит, — к тому же происходит везде. Им хотелось, чтобы хоть где-то было по-другому. Или вообще жить так, будто не знаешь этого кошмара, будто все идет как было: вчера ходил на работу, ну и сегодня пойду, а то, что вчера стало завтра, а сегодня стало вчера — это не важно. То есть важно, но кто-нибудь рано или поздно разберется. Или все само наладится.

СМИ бросили игры в правду и стали публиковать позитивные высказывания. Спасибо уже за то, писали обозреватели, что время идет назад скачкообразно, раз в сутки переключаясь: можно прожить хотя бы один день в нормальном режиме. Кто-то выдвинул лозунг, который был тут же подхвачен: «Завтра будет вчера!». Это значило — не отчаивайтесь, завтра обязательно наступит. Пусть даже вчера.

Была другая форма лозунга: «Вчера будет завтра!» Смысл тот же самый, но важно правильно ставить ударение. В первом случае на слове «будет», во втором на «вчера». Главное — обещание, надежда.

Рупьевск, привыкший за последние годы к благополучию и размеренной жизни, был деморализован. Многих охватила паника: значит, это теперь навсегда? Значит, вместо будущего будем перемещаться в прошлое? А ведь до этого рупьевцы, особенно пожилые, о прошлом вспоминали со светлой печалью, говорили, что прежде жизнь была хоть и победнее, но проще, спокойнее, бескорыстнее, без этой суетливой ежедневной маеты насчет денег и барахлишка. И отношения были добрее, говорили они, люди жили теснее и общественнее, начиная с бабушек на лавочках у домов, кончая праздничными демонстрациями с флагами и гулко разносившимися над городом приветствиями. Теперь все это светлое мигом забылось, зато всплыла в памяти грустная рупьевская обыденность до постройки ГОПа, вспомнились очереди, талоны на спички, макароны, водку, вспомнили, что вместо двадцати восьми телевизионных каналов, доступных теперь каждому рупьевцу (а у кого спутниковая тарелка, то и все сто!), было два — первый и второй. В общем, не захотели рупьевцы в светлое прошлое, затосковали.

Но тосковать можно сколько угодно, суть не в этом. Что конкретно делать, вот вопрос! Легко было Гамлету, у которого имелся выбор — быть, видите ли, или не быть. Бродит по замку, с жиру бесится.

А вот попал бы он в положение, когда выбора нет: быть — и всё! Хочешь не хочешь — быть! И что сделаешь? Повесишься от отчаяния? Так назавтра все равно окажешься живым, и даже без следа на шее!

Но бросим теоретического и вымышленного Гамлета, обратимся, например, к практическому и невыдуманному экскаваторщику Рузину. Он вчера работал без передышки, дал полуторную норму, а сегодня явился к вырытой накануне яме и увидел, что на ее месте даже не пятничная выемка, а четверговое ровное место, будто не касался руды его трудолюбивый ковш.

Или вечные доминошники Кеша, Василич, Рома и Жублов. В прошлый четверг они целый день возились с одним из транспортеров, работали ударно, чтобы закончить хотя бы за час до конца смены и успеть забить в домино партию-другую. Все им тогда удалось, транспортер после этого работал как новый. И вот опять стоит. Ладно, взялись заново чинить, надеясь, что домино их потом утешит.

Починили. Сели играть. А кости опять пошли те же самые. Поменялись партнерами, но кости словно ориентировались на места, а не на людей: Жублову выпадало то, что раньше было у Василича, а Кеше — что у Ромы. Конечно, они не помнили наизусть ходов уже сыгранной игры, но в общих чертах представляли, чем все кончится. И ведь интерес раньше был еще в том, кому бежать за водкой, а сейчас, хоть и поменялись партнерами, но всех терзала мысль, прежде никогда не замутнявшая сознание: допустим, сегодня побегут не Кеша и Василич, а Кеша и Рома — и что? Что изменится от этого в масштабе не дня, а недели, месяца и года?

Кому-то было еще хуже. Иванченко, отправленный вчера вечером с портфелем в Москву, сел в Придонске на поезд, лежал на полке, не смыкая глаз, боялся пропустить момент перехода одних суток в другие. Как и в прошлый раз, с ним в СВ ехал одноногий старик, ветеран труда, как и в прошлый раз, старик долго рассказывал, что его настигла болезнь заядлого курильщика — облитерирующий эндартериит, из-за чего отрезали ногу, показывал протез, рассказывал, как ему делали операцию, и строго-настрого запретили курить. Он попробовал, но понял, что не сможет. Два-три дня терпел, а потом — бессонница, кашель, головные боли, раздражительность. Чем такая жизнь, лучше уж второй ноги лишиться. К чему и шло — он ехал в Москву на обследование, которое, похоже, тоже кончится операцией.

— Вы мне это рассказывали, — буркнул Иванченко.

Старик его не помнил и удивился:

— Когда?

— Мы уже ехали вместе.