Пьер Клоссовски, мой сутенёр. Опыт импульсивно-ювенильного исследования - Александр Давидович Бренер

Например, ступня.

Или родинка.

Или сосок.

Или ушная раковина.

Или ноздря.

Или висок с волоском.

Или кусок кожи в сочетании с куском материи.

И ради чего это?

А ради изумления, восторга, странности, блаженства, возбуждения, очарования, отрешения, обновления, самозабвения, одичания и ликования.

Ради ухода в лучший мир, вашу мать.

В случае Гулливеровой оптики деталь или фрагмент отделяется от «здоровой», логичной, постылой и ложной целостности и становится притягательной фантасмагорией — подлинной реальностью.

Эврика!

Вот Клоссовски опять: «Я могу сказать, что это „несоразмерное" вйдение не только сохранилось у меня с подросткового возраста, но и развилось определённым образом, вопреки всему окружающему, вплоть до моих последних опытов. Я никогда не оправился от этой оптики; но она излечила меня от самых разных хвороб и отвратила от фиктивных путей».

Гулливерова оптика, по логике Пьера, освобождает живую тварь от цензуры, навязанной господствующими (воззрениями, правилами и нормами.

Сама ежедневность преображается: фрагмент, нюанс, аксессуар, вырванный из контекста, начинает светиться внутренним светом, заливая им всё вокруг.

Не это ли именуется упоением?

И не это ли мессианство, как его понимал Беньямин?

Но это и демонология: восхитительная деталь открывается только при содействии внутреннего демона, способного направить зрение в точку охуения.

Как сказал Пьер: «Экстатическая банальность приходит к своему завершению только в атмосфере созерцания, в которой я живу с некоторых пор».

Вот так!

Что же до меня, то я отдам Солнечную систему и всю Вселенную за пясть Роберты-Дениз-Барбары.

Или за ихнюю щиколотку.

Я эту пясть-щиколотку держу по ночам — и лижу, лижу.

Мне её не надобно зреть — лучше воображать.

Эта пясть у меня в башке грандиознее, чем стопа императора Константина на Капитолийском холме.

Кто тут спящая бробдингнегша-девочка, ебучая Глюмдаль-клич-затейница?

А?

И кто кузнечик Гулливер, скачущий по твоим пахучим холмам, оврагам, равнинам, лугам и пустошам?

Дениз.

Лолита.

Шахерезада.

Суламифь.

Маргарита.

Зейнаб.

Каждый уголочек твоего корпуса стоит всего твоего целого.

Я хожу по тебе не только пятками, но и шнобелем, жопой, носком, языком и волосатым антихристом.

И проваливаюсь в дыру меж ягодицами.

Весь проваливаюсь: ай-яй-яй!

Такова моя патология.

Таково Вечное Возвращение.

Весёлая наука Гулливеришки.

Мономания.

Свирель-елдель!

Клоссовски говорит: «Если мономания и вправду состоит в неустанном освещении одной и той же фигуры, то есть в её визуальном и словесном воссоздании согласно бесконечным вариациям, проистекающим из проблем художественного зрения, — тогда решение этих проблем заключается в непреходящем повторении, каждый раз дифференцированном, всё той же фигуры или физиономии».

Вах!

Мономания есть обсессивная фиксация на избранной детали, в которую упёрт внутренний взор вожделеющего созерцателя — невзирая на все жизненные обструкции.

Ух.

Клоссовски приходит к выводу: «Я не „писатель", не „мыслитель", не „философ" и не ещё кто-нибудь: я всегда был, есть и буду — мономаньяк».

И однажды, как уже сказано, он назвал себя «автобиографом» с «мономаниакальным глазом», прикованным к единственному источнику.

Разумеется, к Дениз и её щиколотке.

Вот за это я и люблю тебя, Пьер Клоссовски, мой водитель по аду, по раю, по телу Глюмдальклич, дорогой сутенёр!

Двадцатое. Массовая мания, месье

Итак, Клоссовски — мономаньяк.

Да.

И не только в смысле фиксации на одной фигуре или на одной телесной извилине, но и в смысле феноменального, сингулярного, вызывающего зрения, которое в наше окаянное время является фантастическим исключением.

Какой мрак!

Сегодня маниакальное состояние ажитации носит стадный характер, не имеет ничего общего с мономанией и называется: медиа.

Да, медиамания, ети её.

Именно она превратила в мусор всех ангелов и демонов: кошек, ос, жуков, коз, суккубов и инкубов, картины Джорджоне, Энгра и Пикабиа, фильмы Брессона и Фассбиндера, стихи Сатуновского, перелётных птиц, деревья, море, снег и огонь...

Новые технологии, интернет, массовая коммуникация, политическая беспомощность, глупость, информационные войны, национализмы всех сортов, новостной конфуз, само-цензура, сиюмгновенность информации с её ханжеством, неотличимостью от лжи, эмоциональным блефом и очковтирательством — всё это настолько супротивно видению Клоссовски, что, как сказал Антонен Арто, «пизда горит».

Именно.

Де Сад обращался с женщинами как с мальчиками, а с мальчиками — как с женщинами.

Ну и что?

Эта сингулярная садовская аномалия вывернута массами наизнанку, обмазана лубрикантом и облеплена рекламными лозунгами.

Все мужчины стали продажными девками, а девицы поставлены под ружьё и на уши.

Де Сад превращён в мармелад, в сервелат, в майонезный салат.

Поэтому Фуко и назвал его: «сержант секса», чёрт побери.

А Ханс Ульрих Обрист всё пиздит, пиздит и пиздит.

Как и остальные кураторы, опекуны и попечители.

Дигитальный пиздёж — главная форма современного знания.

Неприятно, бля.

Как сказал Луи-Фердинанд Селин: «Парень знал слишком много, и это делало его дураком».

Вместо подавления и запрета знания происходит его девальвация или полная нуллификация.

Да — туфта.

По сравнению с Переслегиным Иосиф Сталин был безмолвным отшельником, жившим в платиновой горе и с утра до ночи читавшим Библию.

Максим Шевченко, ура!

Захар Прилепин, привет!

Это как раз то, что ужасно бесило Арто и от чего Клоссовски убегал в Булонский лес.

Не существует больше ничего персонального или тем более сингулярного.

Это открытие привело Арто в Родез, где друг сюрреалистов — добрый доктор Фердьер — устроил ему серию электрошоков, чтобы поглядеть: авось пронесёт?

Пятьдесят электрошоков, твою мать.

Искусство шока было разработано самим Арто в его «театре жестокости».

Он хотел прикончить цивилизацию с помощью изысканной культуры шокового насилия.

Он хотел показать толпе, что История — эшафот с кровавомясным гнилостным благоуханием.

И за эту попытку сам Арто и поплатился, чёрт возьми.

— Ааааааааааааа!

— Аааа!

«Антонен Арто, электрошокированный обществом», ебать его.

А Бруно Шульца в Дрогобыче пристрелил эсэсовец.

И всё же Пьер Клоссовски, брат Бруно, сказал: «Читать картину это совсем не то же, что читать книжицу. Речь и письмо разъясняют серию фактов, следующих один за другим. В противоположность этому мои картины берут fait accompli без всяких объяснений и комментариев».

Вот!

Он не хотел быть Максимом Шевченко — ни при каких обстоятельствах.

Даже в раю.

Он хуй забил на весь этот дурдом.

И за это я восторгаюсь тобой, мой сутенёр!

Двадцать первое. Клоссовски не Бальтюс

Художник Клоссовски — уникум в искусстве XX столетия.

Он ни на кого не похож — и ни на что.

Он не новатор и не архаист.

Он не профессионал и не самодеятельный.

Он не contemporary art и