Платформа - Мишель Уэльбек

Солнце начинало припекать. На пляже появились Бабетт и Леа, они ус­троились метрах в десяти от меня. Сегодня они были с голой грудью, а в остальном одеты просто – в одинаковых белых бикини. Они, судя по всему, познакомились с какими-то парнями, хотя не думаю, что собира­лись с ними спать: парни были рослые, мускулистые, и все же ничего особенного.

Я поднялся, собрал вещи; Бабетт оставила рядом с купальным поло­тенцем женский журнал «Elle». Обернувшись, я посмотрел на море: по­дружки плескались и шутили с юнцами. Я быстро нагнулся, сунул журнал к себе в сумку и перебрался на другое место.

Море было спокойное, взгляд уносился далеко на восток. По ту сто­рону его, наверное, Камбоджа или Вьетнам. Посередине между берегом и горизонтом маячила яхта; быть может, какие-нибудь миллиардеры ко­ротают время, бороздя далекие моря – монотонно и романтично одно­временно.

Теперь ко мне приближалась Валери, она ступала по самой кромке воды и время от времени шаловливо отпрыгивала в сторону, спасаясь от волны. Я живо приподнял голову и с болью обнаружил, что у нее восхи­тительное тело. В целомудренном раздельном купальнике оно выгляде­ло на редкость привлекательным; грудь плотно заполняла бюстгальтер. Я легонько махнул ей рукой, полагая, что она меня не заметила, но в дей­ствительности она уже направлялась ко мне; женщин не так просто за­стать врасплох.

– Вы читаете «Elle»? – спросила она удивленно и немного насмеш­ливо.

– М-м… – ответил я.

– Можно взглянуть? – и она села рядом со мной. Непринужденно, привычными движениями она пролистала журнал: раскрыла страничку моды, посмотрела начало: «Вам хочется почитать». «Вам надоело сидеть дома»…

– Вчера вечером вы снова ходили в массажный салон? – спросила она, покосившись на меня.

– М-м… нет. Я его не нашел.

Она качнула головой и погрузилась в изучение основного материа­ла: «Запрограммированы ли вы любить его долго?»

– Ну и каков результат? – спросил я, выждав некоторое время.

– У меня никого нет, – ответила она просто.

Эта девушка меня совершенно сбивала с панталыку.

– Я плохо понимаю этот журнал, – продолжала она. – Тут говорят только о моде, о «новых тенденциях»: что пойти посмотреть, что прочитать, за что нужно бороться, новые темы для разговора… Читательницы не могут носить то, что надето на этих манекенах, так почему их долж­ны интересовать новые тенденции? Обычно это женщины в возрасте.

– Вы думаете?

– Я знаю. Моя мать его читает.

– Возможно, журналисты пишут о том, что интересует их самих, а не читательниц.

– Это должно быть экономически нерентабельно; вещи делаются для того, чтобы удовлетворять запросы клиента.

– Так, может, это и удовлетворяет запросы клиента. Она задумалась, потом сказала неуверенно:

– Может, и так…

– Думаете, в шестьдесят лет вы не будете интересоваться новыми тенденциями? – настаивал я.

– Надеюсь, нет, – отвечала она искренне. Я закурил сигарету.

– Если и дальше оставаться на солнце, мне надо намазаться кре­мом, – сообщил я меланхолично.

– Сначала искупаемся! А потом намажетесь. Она вскочила на ноги и потащила меня в воду.

Плавала она хорошо. Что касается меня, не могу сказать, что я пла­ваю: так, держусь чуть-чуть на воде, быстро устаю.

– Вы быстро устаете, – сказала она. – Это оттого, что много курите. Вам надо заниматься спортом. Я за вас возьмусь! – Она сжала мне бицепс. О нет, шептал я про себя, нет.

Наконец она угомонилась и легла загорать, предварительно хоро­шенько вытерев голову. Всклокоченные длинные волосы ее очень кра­сили. Бюстгальтер она снимать не стала, а жаль; мне очень хотелось, чтоб она его сняла. Очень хотелось увидеть ее грудь, прямо тут, немед­ленно.

Она перехватила мой взгляд и чуть-чуть улыбнулась.

– Мишель… – сказала она немного погодя. Я вздрогнул оттого, что она назвала меня по имени. – Почему вы чувствуете себя таким старым? – спросила она, глядя мне прямо в глаза.

И попала в точку; я даже рот раскрыл.

– Можете не отвечать сразу… – милостиво добавила она. – У меня есть для вас книга, – и она достала ее из сумки.

К своему изумлению, я узнал желтую обложку серии «Маска» и про­чел название: «Долина» Агаты Кристи. Я слегка обалдел:

– Агата Кристи?

– И все-таки прочтите. Думаю, вас заинтересует. Я тупо кивнул.

– Обедать не идете? – спросила она минуту спустя. Был уже час дня.

– Нет… Думаю, нет.

– Вам не нравится жизнь в коллективе?

Ответа не требовалось; я улыбнулся. Мы собрали вещи и вместе уш­ли с пляжа. По дороге встретили Лионеля, он бродил словно неприкаян­ный и вид имел уже не такой счастливый, как вчера. Не случайно на от­дыхе редко встречаешь одиноких мужчин. Обычно они держатся напряженно, желая и одновременно не решаясь предаться активным развлечениям. Чаще всего так и остаются ни с чем, реже – окунаются в увеселительные мероприятия с головой. У входа в ресторан я расстался с Валери.

В каждой новелле о Шерлоке Холмсе мы, разумеется, узнаем его харак­терные черты, вместе с тем автор непременно добавляет какую-нибудь новую деталь (кокаин, скрипка, существование старшего брата Майкрофта, пристрастие к итальянской опере, услуга, оказанная некогда царствующим европейским фамилиям, самое первое дело, которое Шерлок распутал еще отроком). Каждая новая вскрытая подробность заставляет подозревать новые тайны, создавая в конечном итоге живой и привлекательный образ: Конан-Дойль сумел сочетать в нужной пропор­ции радость открытия и радость узнавания. Мне всегда казалось, что в от­личие от него Агата Кристи чрезмерно полагается на радость узнава­ния. Описывая Пуаро в начале романа, она как правило ограничивается несколькими штрихами – самыми очевидными приметами персонажа (маниакальное пристрастие к симметрии, лакированные ботинки, скру­пулезная забота о своих усах); при чтении худших ее романов создается даже впечатление, что вступительные фразы она просто целиком переписывает из книги в книгу.

Но «Долина» была интересна не этим. И даже не многозначитель­ной фигурой скульпторши Генриетты – она понадобилась Кристи, что­бы изобразить не просто муки творчества (в одном из эпизодов она уничтожает законченную ценой неимоверных усилий скульптуру, по­скольку видит ее несовершенство), но и ту особую боль, которая знако­ма только художнику: неспособность быть по-настоящему счастливым или несчастным, невозможность в полной мере ощутить ненависть, отча­яние, радость или любовь, постоянное наличие некоего эстетического фильтра между художником и миром. В образ Генриетты писательница вложила много себя самой, и ее искренность не подлежит сомнению. К сожалению, художник, смотрящий на мир со стороны, воспринимаю­щий его двояко, опосредованно и, следовательно, недостаточно остро, как персонаж менее интересен.