Женщина-птица - Карл-Йоганн Вальгрен

— Давай будем называть ее Кристина, — говорю я рассеянно.

Мама вытирает руки о фартук.

— Хорошо, Кристина… Жаль, что она не может приехать… Индия… неужели больше некуда поехать? Нищета и наркота.

— Наверное, у нее есть свои соображения.

— Наверняка есть — у нее же новый дружок. Американец…

— Да, она сказала.

Мама кивает.

— Хоть бы он не сделал ей ребенка или что-нибудь в этом роде… — тихо говорит она.

Я смотрю в сторону. Не понимаю, почему мне всегда так неприятно, когда мама говорит об этих вещах… Эти ее маленькие лекции о взаимоотношениях полов…

— Что ты имеешь в виду — «в этом роде»? Кристина уже взрослая и может сама о себе позаботиться. Она знает, что она делает, и если ей хочется в Индию — пусть едет в Индию.

Мама опускает руки в мойку и снова вынимает — белые и мучнистые от воды руки.

— Что я имею в виду? — медленно спрашивает она. — Я не имею в виду ничего другого, кроме того, что это вполне может случиться. И что она тогда будет делать? Аборт?

— Но это же ее дело, мама! Она сама за себя отвечает и…

Я обрываю сам себя. Это абсурд. Зачем я ей возражаю? Мне вовсе не хочется затевать с ней ссору.

— Ты, наверное, прав, — горько завершает она, — а я, как всегда, неправа…

Она сует в машину последние тарелки и вынимает пробку из раковины.

— А у тебя-то как дела? — улыбается мама. — У тебя пока нет подружки?

Я снова отвожу глаза. Почему она об этом заговорила… неужели она что-то знает…

— Только не делай никому детей, — серьезно говорит мама, — Бог тебе помоги…

Я долго и тщательно вытираю руки полотенцем. Краем глаза вижу, как она ходит из угла в угол и наконец садится за свой кроссворд.

— Кухонная принадлежность, пять букв.

— Адрес она тебе дала?

— Кто?

— Как — кто? Твоя дочь! Моя сестра. Кристина.

— Я забыла спросить. Просто не успела — разговор прервался. А что?

Она одной рукой листает новое издание словаря кроссвордов — мы подарили ей этот словарь весной на день рождения. Мне кажется, она только играет невозмутимость. Это же важно, чтобы у нас был адрес Кристины… я хочу написать ей и рассказать обо всем… об Эстер…

Мы так и сидим с мамой в кухне после ужина. Папа ушел в свой магазин; но я, как мне кажется, все еще слышу, как он покашливает у себя в библиотеке; своего рода папино эхо… Я покачиваюсь на стуле и смотрю на стену за маминой спиной. Между часами и календарем развешаны все сомнительные грамоты и дипломы нашей семьи. Мамин диплом первой степени с соревнований по решению кроссвордов в «Аллерсе». Мои дипломы в плавании: золотой и серебряный. Все семья присутствовала, когда я их завоевывал, они стояли на краю бассейна, а я гордо плыл к ним с пластмассовым лавровым венком на голове… Чуть выше — папин купеческий диплом, или не знаю, как это назвать… в общем, какой-то странный старомодный документ, удостоверяющий папино право принимать участие в голосовании в торговом обществе и вести в городе торговые дела… Интересно, что сейчас он делает? Работает сверхурочно в своем магазине. Сколько раз случалось, что он оставался там на всю ночь, засев за бухгалтерскими книгами или перебирая кубометры вновь поступивших книг… И папа, как мне кажется, тоже постарел за последние годы, он непрерывно, без отдыха работает, чтобы содержать семью. А я даже не знаю, как у него сейчас идут дела, удается ли ему как-то удерживать в узде рентабельность — его фирма уже несколько раз балансировала на краю пропасти. Я живо представляю его — седеющие волосы, карандаш за ухом, сгорбился над своим калькулятором. Кто унаследует все это, все дело его жизни? Вряд ли я и тем более вряд ли Кристина.

— О чем ты думаешь? — спрашивает мама.

Я даже не заметил, что она за мной наблюдает. Это мне почему-то неприятно.

— Ни о чем особом. Должно быть, о Кристине. Только ее дипломов и нет на стене.

Мама кивает.

— Я тоже о ней думаю. Поэтому и не могу догадаться, что это за кухонная принадлежность из пяти букв.

Она вдруг замолкает и берется за живот.

— Что, — мама? — спрашиваю я. — У тебя что-то болит?

Мама делает небрежную гримасу.

— Чуть-чуть. Живот, сейчас пройдет.

— Тебе надо обследоваться, — говорю я, — для надежности.

— Это от нервов… Потому что я все время беспокоюсь за тебя и твою сестру.

Вечером я прошу у папы машину — в квартире, как мне кажется, душно. На душе неспокойно, не знаю, почему — то ли из-за сестры с ее поездкой в Индию, то ли из-за маминой реакции. Получив в прошлом году права, я обнаружил, каким целебным действием обладают для меня автомобильные поездки; я даже думать начинаю по-другому, более эмоционально, что ли, более интуитивно, словно исходный пункт моих размышлений находится глубже в моем сознании, чем обычно.

Я задерживаюсь на минуту в гараже на заднем дворе. В свете уличного фонаря машинный лак блестит, как лед. Это наша третья машина, горчично-желтый «ситроен». Первую папа купил, когда я был еще совсем маленький, но я и сейчас помню: она пахла нагретой пылью, текстилем и старыми книгами… этот запах и сейчас всплывает в памяти, когда я листаю семейный фотоальбом. На фотографиях тех лет машина чуть не на каждом снимке — симпатичная зеленая «вольво PV»[14], мы, улыбаясь, позируем на его фоне… Потом появился мини-автобус «фольксваген», мама его презрительно называла «цыганской повозкой». Насколько я помню, он почти все время был в ремонте и не оставил большого следа в нашей жизни; во всяком случае, в фотоальбоме его нет.

Я сажусь в машину и пристегиваю ремень. В машине пахнет елкой, мылом и немного трубочным табаком. Я люблю «ситроен» больше тех двух, я даже ездил с папой за город к автопродавцу. Сколько лет мне тогда было? Одиннадцать… двенадцать? Помню папино недоверие к дилеру: «Он торговал лошадьми во время войны, а теперь пользуется теми же грязными трюками…» Но машину, как бы то ни было, купили, папа позволил мне сесть на переднее сиденье и всю дорогу мурлыкал какой-то старинный мотив, рассеянно поглядывая на дорогу.

Я выезжаю на Чёпмансгатан и еду к центру. Холодный белый свет фонарей, жутковатые пустынные улицы. Можно подумать, что в городе чума и все уехали. Проезжаю городской театр, бросаю взгляд на киноафишу: «Глупый убийца», фильм Хассе Альфредссона. Пересекаю Сандгатан и еду к вокзалу и Старому городу. Включаю радио — новости. Вводится пятикроновая монета, новое правительство; долой пятикроновую бумажку и либералов, да здравствует монета и социалисты, шесть лет находившиеся в оппозиции. Мне смешно — людям здесь совершенно наплевать, что там напридумывают соссы[15]в Стокгольме; здесь все останется, как было: то же море, те же поля, та же безработица, спящие улицы и пятикроновые бумажки.