Дай на прощанье обещанье - Татьяна Булатова

Алексей Николаевич, покраснев, снова втиснулся в дверь и протянул дочери палку для ходьбы, оставшуюся от «бабы старенькой».

– Пусть привыкает, – шепнул он еле слышно и тут же испарился за дверью.

– Это не моя! – тут же отказалась признать трость своей Кукуруза.

– Ну, будет твоя.

– Это не моя, – повторила Вера Павловна. – Это мамина.

– Ну, хорошо, пусть мамина, – согласилась Серафима.

– Бабы старенькой, – уточнила Верочка и с трудом спустилась с кровати, умудрившись с первого раза вставить ноги в тапочки. На трость она даже не взглянула, считая, что опираться на палку ниже ее достоинства.

– Не буду, – талдычила Кукуруза в ответ на все предложения сына и Серафимы. – Не буду, и все.

Устав от капризов матери, Алексей Николаевич начал собираться, обещая сменить дочь в воскресенье вечером, на что Вера Павловна отреагировала незамедлительно:

– Ты давай еще сюда весь колхоз притащи!

Предатель Лешка ушел обиженный, не попрощавшись.

– Не больно надо! – крикнула ему вслед Верочка и попросила старый альбом с фотографиями. – Это Коля, – ткнула она в карточку и вопросительно посмотрела на внучку.

– Дедушка.

– Предатель твой дедушка, – пожаловалась Вера Павловна и быстро перевернула страницу.

– А это тетя Лида с дядей Петей, – обрадовалась Серафима новому снимку.

– Тоже предательница, – сообщила Кукуруза и захлопнула альбом.

– Не будешь больше смотреть?

– А чего там смотреть-то? Жизнь прошла: ничего, кроме фотографий, не оставила.

Сима печально посмотрела на бабушку.

– Ты вот мне скажи: любишь ведь меня? – строго спросила Вера Павловна.

– Конечно, люблю, бабусь.

– Значит, когда умру, плакать будешь?

– Буду, – буркнула Серафима, и ее глаза моментально увлажнились.

– И правильно, – поддержала ее Верочка. – Все-таки родной человек. Кто с тобой останется?

– Никто, – поторопилась ответить Сима, словно напрочь забыв о существовании живых родителей, мужа и дочери Кати.

– Вот именно, что никто, – почти обрадовалась Кукуруза прозвучавшему ответу на вопрос. – Но я, Сим, Бог даст, до весны-то протяну. Опять же – 7 Ноября скоро, Новый год. Холодец варить…

Серафима во все глаза смотрела на оживившуюся бабушку.

– Ты маталыги-то заранее купи, – напомнила Вера Павловна о грядущем Новогодье. – А то сроду все в последний день! Что ты, что Лешка! Вот мы с Колей, бывало, все заранее…

– Селедку под шубой сделаешь? – неожиданно попросила Серафима.

– А то как же, Новый год да без шубы! Чай, мы не нехристи с тобой – бедно праздновать! И Нинку заранее позови, чтоб перманент.

– Позову, – тихо пообещала Сима и закусила нижнюю губу.

– И не реви, – приказала Верочка и удобно устроилась на кровати, свернувшись калачиком.

– Не буду, – выдавила Серафима, подоткнув одеяло.

– Поцелуй тогда, что ли, – пробурчала Вера Павловна и закрыла глаза. – Чего-то сердце у меня щемит.

– Может, валидол? – напугалась Сима.

– Какой валидол, – чуть слышно проронила Кукуруза и старательно зажмурилась. – Какой валидол от этой жизни? Был бы этот валидол, давно бы уж выпила.

– Отдыхай, бабусечка, – прошептала Серафима и, повернувшись, вышла на цыпочках в зал.

До позднего вечера молодая женщина караулила уснувшую Веру Павловну, прислушиваясь к каждому шороху и не включая свет в комнате. В бархатном сумраке зала Серафима вспоминала свое детство, старательно восстанавливая в памяти мельчайшие детали ярких ощущений. И они послушно всплывали, навевая неизбывную грусть. И тогда Сима без устали шептала слова молитвы, которой не найти ни в одном молитвослове, потому что придумала она ее сама, как сумела: «Боженька, – обращалась она к черному небу за окном. – Сделай так, чтобы бабусечка поправилась. И чтобы она еще пожила. Ну, хотя бы год. А может, два, три. Ну, чтобы обязательно пожила. Потому что скоро Новый год. И холодец. И селедка под шубой. И потому что я ее люблю и хочу, чтобы она жила долго-долго. И папа, и мама, и Катька… И чтобы она обязательно долго-долго…»

Черное небо ввалилось в комнату. Серафима уснула и во сне поняла: «Так и будет. Может, год, а то и, Бог даст, целых два…»