Дела семейные - Рохинтон Мистри

— «Действуй — действуй в живом Настоящем», — продолжил доктор Тарапоре, ожидая комплимента за опознанную цитату.

— Превосходно. Так давайте следовать совету Лонгфелло. Скажите, когда вы возвратите мне мою лодыжку?

Студент вернулся к действительности.

Доктор Тарапоре, возвращенный к постели пациента, постучал по твердому белому панцирю и изрек:

— Гипс прочный.

Нариман усмотрел в этом некую фривольность.

— Конечно, прочный — цемента здесь хватило бы на ремонт моей квартиры. Ваш гипсовальщик увлекся.

Доктор Тарапоре засмеялся:

— Предплюсна — одна из самых коварных групп костей. Особенно в вашем возрасте. Мы должны обеспечить ей достаточную поддержку, защитить плюсну и зафиксировать ногу в неподвижном состоянии. А ваш паркинсонизм требует от нас особой осторожности. Через четыре недели сделаем еще один снимок, но выписать вас можно уже завтра.

Он пожал Нариману руку и вышел в коридор к Джалу и Куми, ожидавшим его наставлений по уходу за больным.

В последние два дня Джал практически не покидал больницу. И Куми находилась при отчиме с утра до ночи. Нариман был тронут, он уговаривал их пойти домой отдохнуть, поскольку их присутствие в больнице ничего не меняло.

— Ничего, папа, мы составим тебе компанию.

— Известили вы Роксану и Йезада? — спросил он.

— Мы решили пока не тревожить их, — ответила Куми.

Чтобы повеселить Наримана, брат с сестрой стали описывать ему визит Эдуля Мунши, тот краем уха услышал, что в доме произошел несчастный случай. Единственное, что он разобрал, были слова «Нариман Вакиль» и «сломал». Ему больше ничего не требовалось — он явился со своими инструментами и спросил, что нужно починить.

Нариман фыркнул.

— Постой, папа, послушай, что Куми ему ответила!

— Я говорю, конечно, Эдуль, мы будем очень благодарны за починку. Но дело в том, что придется ехать в «Парси Дженерал». Он изумился: «Почему в “Парси Дженерал”»? Я говорю, потому что папа в больнице. «Ну и что?» — говорит он. Я отвечаю, починять надо папину лодыжку!

— Видел бы ты его лицо, папа! — смеялся Джал.

— Я понятия не имел, что он такой отчаянный человек, — усмехнулся Нариман.

Принесли обед. Они помогли установить поднос на ножках. Поделили между собой пудинг с кремом, потому что Нариман отказался от сладкого, а к чему пропадать хорошей еде?.. Вынесли поднос с посудой за дверь, чтобы его забрали, и пожелали Нариману спокойной ночи.

Нариман был не против побыть в одиночестве. Палатный бой, который заступил в ночную смену, был немолод, значительно старше динамичного парнишки, что работал днем. Ему, должно быть, за пятьдесят, никак не меньше, прикинул Нариман. Интересно, отчего у него руки дрожат, тоже от паркинсонизма или от чего-то другого. Несовершенство рук искупалось совершенством его улыбки. Улыбка просветления, думал Нариман, так похожая на вольтеровскую в старости, на том портрете, который украшает фронтиспис его экземпляра «Кандида».

Как обретает человек такую просветленность, размышлял он, здесь, в мрачной палате, вынося судна и утки хромых, обездвиженных и больных? Или все это как раз и есть необходимое условие? Условие для понимания, что, стар или молод человек, богат или беден — всяк смраден с другого конца?

Нариману хотелось заговорить с ним, но никак не мог решиться. Пожилой бой сам спросил, как он себя чувствует, не нужно ли чего, может, подушку поправить…

И улыбнулся — и Нариману показалось, что у них состоялся долгий и сердечный разговор.

На другой день в палату зашел мистер Рангараджан взглянуть на свою работу. В целом он остался доволен, но в двух местах ему хотелось добавить гипса.

— Лучше перестраховаться, чем потом раскаиваться.

Обеспокоенный изнуренным видом Наримана, он попытался развлечь больного рассказами из практики.

— Вы находитесь в первоклассной клинике, профессор Вакиль, можно сказать, в пятизвездочном отеле по сравнению с другими больницами. Когда я вернулся на родину после неожиданного отъезда из Кувейта, я нашел себе работу в государственной больнице в Индоре. Жуткое было место. Полно крыс — и никого это не волнует!

— Видимо, это было до вспышки чумы в Индоре?

— Совершенно верно. В мою бытность там произошло два страшных случая. Одному больному крысы отгрызли пальцы ног. И еще крысы загрызли новорожденного. Не до смерти загрызли, но младенец погиб.

Нариман затряс головой.

— Но крысы были не единственной проблемой, — продолжал Рангараджан. — Там лежал больной с полностью загипсованной ногой-даже больше, чем у вас. Он все жаловался на жжение под гипсом, которое просто с ума его сводило. Сутками кричал, как безумный, звал на помощь. Но доктора считали, что он просто капризничает. И чем кончилось? Больной не выдержал и выбросился из окна. Когда с трупа сняли гипс, под ним обнаружили просто мясо, кишевшее клопами.

Наримана передернуло. Он был по-настоящему счастлив, когда Рангараджан закончил работу и стал собирать инструменты.

Доктор Тарапоре зашел к Нариману накануне выписки. Стихов он больше не читал, зато еще раз переговорил с Джалом и Куми, подробно растолковав им все «да» и «нет» ухода за больным.

— Следите за тем, чтобы мой дорогой профессор не давал никакой нагрузки своей лодыжке — ни унции веса, полный покой в течение четырех недель.

— Мы проследим, доктор, — заверила его Куми. — Папа теперь будет вести себя хорошо. Он уже получил урок, правда, папа?

Нариман не удостоил ее ответом. Доктор Тарапоре улыбнулся и сказал, что молчание — знак согласия.

Вечером динамичный палатный бой попросил дать отзыв о его работе. Он предупредил, что нарушает больничные правила, поэтому, пожалуйста, все должно храниться в тайне.

Нариман написал на больничном бланке, добытом расторопным боем, что мистер Ядав старательный работник, он проявляет заботу о пациентах и добросовестно выполняет свои обязанности; что ему было приятно познакомиться с таким человеком и он желает мистеру Ядаву успеха в его дальнейшей деятельности.

Он изучил написанную страницу, отметив вихляющийся почерк. Буквы от начала к концу уменьшались, он не мог контролировать их размер. Что-то новенькое — надо полагать, очередной симптом паркинсонизма.

Бой пришел в восторг, не прочитав ни слова. Он взял дрожащую руку благодетеля в свои и долго не выпускал ее.

Утром перед выпиской к Нариману заглянул пожелать удачи мистер Рангараджан. Но пожилой бой с ночной смены больше не показывался, и Нариман пожалел, что не узнал его имя. Ничего, он будет его помнить как инкарнацию Вольтера.

Потом пришло время отправляться домой. Джал сел с ним в машину «скорой помощи». Машина остановилась у перекрестка недалеко от больничных ворот, пропуская колонну демонстрантов.