Лезвие осознания - Ярослав Астахов

Они ждут. Тяжелой вертикальной водой замерла темнота меж дальних деревьев. Остры снующие искры в перенапряженных глазах. Обыкновенная темнота, просто темнота – или?..

Нет! Он лучше вообще не будет туда смотреть! Лучше – вот, на вздрагивающие огоньки сигарет, которые товарищи его, Иван и Руф, сжали в пальцах.

Приветливые теплые огоньки.

Дрожащие …

Они бы и не так еще задрожали, – он думает, глупо, вдруг. – Сумей бы они представить, хоть приблизительно, что именно сейчас ходит рядом!

Они… А сам-то он сумел бы рассказать в точности, какое оно – ядро ? Оно подобно воронке . Черной… типа «абсолютно черного тела». Поставленной вертикально … Кромсающей попадающее в нее как вертящийся слепой нож!!

Кошмарный образ пронзает сердце.

Не выдержав, он кричит, вдруг, неожиданно для самого себя:

– Старший!

И повторяет, и повторяет крик, запрокидывая лицо туда, в иглы, сросшиеся в одну ленивую бездонную массу, в непроглядные клубы. Не веря, что получит ответ. А просто не сдержать ему уже этого, рвущегося струною:

– Старший!!!

…Вцепившиеся чьи-то руки трясут его:

– Я же здесь!

– Здесь я, – повторяет надсадно голос, – почему ты смотришь туда ? Опомнись!

Но только голос не тот .

Он отрывает, наконец, взгляд от невозвратимо сомкнувшихся, омутовой водою, игл.

Он видит искаженное страхом, и криком, и оторопью лицо И в а н а…

3

…И снова они бредут. Иван умчался вперед, Руф держится позади. Течение темно-багряных пятен по сторонам тошнотворно однообразно. И кружатся в голове мысли. Непрошенные… И эти думы – они его палачи. Они казнят его обвинениями в таком, чего и в кошмарном сне не изведают эти двое.

Что делают они все – и мертвые уже, и живые – здесь? Расплачиваются за его опрометчивость! За его поспешность.

Ну почему это он решил, что вдали от больших скоплений людей потеряет силу ЕЕ ядро ? Зачем позволил увлечь себя произвольной мысли, не только что не проверенной – не продуманной?

Господи, прости раба своего… Чем был виноват Петр, который был обращен баком, взорвавшимся, на его глазах – в пыль? И чем провинился Старший, так легко не отделавшийся? И чем – Владимир?

А ведь никакого сомнения – никакого – в том, что и Владимир затянут . В точности, как и Старший! Да потому же он и вспыхнул, наверное, этот пожар, что самым последним осознанным движением Владимира, который всегда любил баловаться с огоньком зажигалки, было…

Вдруг распадается круженье казнящих мыслей.

Что изменилось? что сделалось, вот недавно, во внешнем мире другим?

Произошла какая-то тревожная перемена… И некоторое время он думает, что не сможет сообразить, что именно поменялось в мерном и завораживающем течении темных пятен. Внезапно осознает: Ивана, идущего впереди – нет .

Возможно, он всего только ускорил шаги. Унесся, заводная пружина – и его силуэт потерялся, пропал меж этих дурацких призраков, складывающихся из шаров игл, меж черных и напряженных, как остановившийся взрыв, шишковатых клубов?

К несчастию – это просто проверить.

– Руф! Я чего-то не вижу впереди Ивана.

Молчание.

– Я не вижу…

Руф замер перед ним, обернувшимся. Сзади – стволы, стволы… Как будто наклоненные лбы, застывшие на века в немо, исконно копимой злобе.

– Кого это ты… не видишь? Какого Ивана? Ты… бессмысленно как-то шутишь, напарничек… Шутишь? Ты шутишь, Старший ??

Но он не может ответить.

Потому что хватило , уже, ему.

И он теперь способен только бежать , не разбирая дороги, усмиряя безумие, рвущееся в мозг – розгой ветвей.

Бездумно обтекая стволы, кулаками летящие намертво, встреч, в лицо. Спотыкаясь о корни. Крича – и не слыша крика.

Как будто сразу же легче. Да: сдался – не надо думать. Его как подхватило и понесло. Слепою мертвой волной, огромно, по-слоновьи вдруг вздыбившейся со дна души. Из неизбывных затхлых глубин, где копился ужас.

Легко… вот именно так легко и уносит вал, оскаляемый пеной, выхватываемой молниевой игрою в шторм – эту пену… Не страх то был. А подобрался он к нему потом, потихоньку, страх. Когда он уже не бежал, а медленно плелся, сорвав дыхание. И вот тогда он шептал, поднимая в сознании жалкие, лишенные смысла, случайные сколы слов. Вот как ладонь козырьком – защититься от слепящего страха. «Ведь ты не знаешь Владимира… ни Петра, и ни Старшего, который у тебя был… правда, Руф? Не знаешь никакого другого, чем тот, который у тебя сейчас, Старшего? Хочу поздравить тебя: вполне разумная мера, коль новое – равно зло . Ведь потому что иначе ты обворован. И понимаешь это. И больно, больно…»

И продолжал шептать еще что-то. А впереди уже проступало… как черное солнце сквозь космы игл.

И он пытался не верить . Но солнышко это пило его глаза, обнажая… да, обнажая – как это показалось ему в те мгновенья – глазное дно. А вздрагивающие тяжи боли тянулись дальше – в виски, в затылок…

Внезапно проступил дурманящий визг. Размыкая сознание. Словно визг… колес, которые становились ближе, все ближе… И он не понял, ну как же это вот вдруг сразу настал, вместо ночи – день? и почему полетел под щеку шершавый асфальт в параллельных полосах? и что это за слепящие холмы ваты вдруг полыхнули над скрещиваньями стальных жил? А между ними сияло, зовущее к себе синим, но меркнущее ему небо.

4

Такое вот рассказывал он. Да, в точности, слово в слово. За что могу поручиться. Все, произносимое им, я сразу же фиксировал скорописью.

Да, этот пожилой весьма пациент был тяжелым , как это мы называем. Его состояние было критическое. Его организм настолько ослабили кровопотеря и болевой шок, что он не мог и сидеть. Он говорил полулежа, и голос иногда почти пропадал, терялся, истончаясь до шепота.

И я тогда наклонялся ниже.

Почти приникая ухом к его губам, чтобы слышать.

Вся голова его спелената была коконом из бинтов и кровь

розовыми полукружиями проступала на белом по краям уже высохших бурых пятен. Так сильно было волнение его. Он будто переживал заново , облекая в слова, каждый миг.

Его рассказ оказал на меня какое-то непонятное, небывалое действие. Цепенящее. (Я вовсе не впечатлителен! Вовсе – а то бы поискал иную профессию.) Наверное, я около минуты потом не мог… сказать ли – возвратиться в себя? Буквально: не мог понять, где я сейчас и кто я.

Когда же наконец вернулся к реальности, то я вспомнил, что с пациентами нас учили держаться профессионально. И я решил, поразмыслив, что наиболее профессионально будет спросить его, где, он думает, находится он сейчас?