Я умею прыгать через лужи - Алан Маршалл

Когда я снова пришел в себя и был в состоянии осмысленно оглядеть нашу палату и ее обитателей, к своему разочарованию обнаружил на кровати Ангуса какого-то незнакомого человека. В ту неделю, пока я пребывал в бессознательном состоянии, и Ангуса, и Мика выписали из больницы. Ангус оставил мне три яйца и полбанки пикулей, а Мик оставил сиделке Конрад банку из-под варенья, полную дикого меда, чтобы та передала ее мне, когда я приду в себя.

Я скучал по ним. Палата сильно изменилась. Люди, занимавшие теперь белые койки, были слишком больны или слишком подавлены непривычной обстановкой, чтобы общаться друг с другом, и еще не научились делиться яйцами.

Папаша совсем впал в уныние.

– Совсем не то место стало, – сказал он мне. – Какие тут раньше беседы велись, нечасто такие услышишь. И люди какие умные были. Только взгляни на эту шушеру. Двух грошей за них не дашь, вместе взятых. У них всего-то животы болят, а рожи они корчат, будто чахоткой страдают. Все только о своих болячках и пекутся, а когда пожалуешься на свои горести, тебя и слушать не станут. Если бы мне не грозило вот-вот упасть замертво, я бы попросил старшую сестру меня выписать. А она ведь замечательная женщина, скажу я тебе!

Человек, занявший кровать Ангуса, была очень высоким, и когда в первый день сиделка Конрад заправляла ему постель, она воскликнула:

– Ну и высоченный же вы!

Ему это понравилось. Он смущенно улыбнулся и оглядел палату, чтобы убедиться, что все мы это слышали, а потом поудобнее устроился на кровати, вытянув длинные ноги так, что закутанные в одеяло пальцы просунулись между прутьями кроватной спинки, и сложил руки за головой.

– Вы умеете ездить верхом? – спросил я. Его рост произвел на меня сильное впечатление.

Он бросил на меня беглый взгляд и, увидев, что я ребенок, не удостоил ответом и по-прежнему продолжал осматривать палату.

Я подумал: уж не показался ли я ему наглецом? Однако меня возмутило его молчание, и я убедил себя в том, что мне нет дела до того, какого он обо мне мнения.

Но с сиделкой Конрад он всегда разговаривал.

– Вы славная, – постоянно говорил он ей.

Очевидно, больше ему нечего было сказать, хотя она ждала продолжения. Когда она измеряла ему пульс, он иногда пытался схватить ее за руку, а когда она отшатывалась, говорил:

– Вы славная.

Возле его кровати ей всегда приходилось быть настороже, иначе он мог похлопать ее по спине, говоря при этом:

– Вы славная.

– Не делайте так больше, – однажды резко сказала она.

– Вы славная, – ответил он.

– От этих ваших слов лучше не становится, – сказала сиделка, холодно глядя на него.

Я не понимал, о чем он думает. Никому, кроме сиделки Конрад, он никогда не говорил, что они славные.

Как-то раз он весь день, нахмурив брови, что-то писал на листке бумаге, а вечером, когда сиделка Конрад поправляла его постель, неожиданно заявил:

– Я написал про вас стихотворение.

Она выглядела удивленной.

– Вы умеете сочинять стихи? – спросила она, прервав работу, и с подозрением посмотрела на него.

– Да, – сказал он. – Мне это дано от природы. Я могу написать стихи на любую тему.

Он протянул исписанный листок, и пока она читала стихотворение, на лице ее все отчетливее проступало выражение удовольствия.

– Очень хорошие стихи, – сказала она. – Правда-правда. Очень хорошие. Где вы научились так сочинять?

Она перевернула листок и посмотрела на обратную сторону, а затем еще раз перечитала стихотворение.

– Можно я оставлю его себе? Это очень хорошее стихотворение.

– Пустяки! – Он пренебрежительно махнул рукой. – Завтра я вам напишу другие. Оставьте себе. Я могу писать их в любое время. Даже думать особенно не приходится. Само по себе получается.

Сиделка Конрад подошла ко мне и, положив листок на тумбочку, занялась моей постелью.

– Можешь прочесть, – сказала она, заметив, что я неотрывно гляжу на листок.

Она протянула мне его, и я медленно, с трудом прочитал:

СИДЕЛКА КОНРАД