Собрание сочинений в 9 тт. Том 8 - Уильям Фолкнер

— От чего? — спросил командир роты.

— Ну, ладно, — сказал он. — Я и сам не знаю. Может, от необходимости вечно предаваться в неизбежные часы затишья тому пороку, что именуют надеждой. Будет достаточно и этого. У меня была мысль отправиться сразу в штаб бригады. Это сберегло бы время. Но полковник мог бы разозлиться, что его попусту отрывают от дел. Я ищу то, что в наставлениях и уставах, очевидно, именовалось бы порядком. Только, похоже, такого порядка не существует.

Задача эта оказалась не из легких. Командир батальона отказался поддержать его; он предстал перед командиром бригады, двадцатисемилетним человеком с тремя нашивками за ранения, окончившим Сандхерст менее четырех лет назад, кавалером Военного креста, звезды за Монс, ордена «За безупречную службу», какой-то награды от бельгийского монарха и французского Croix de Guerre[6], и тот не смог — не отказался, а не смог поверить своим ушам, тем более взять в толк, чего добивается этот назойливый проситель, и посоветовал:

— Должно быть, вы уже подумывали о том, чтобы прострелить себе ногу. Пистолет надо поднимать дюймов на шестьдесят. Можно также выйти за бруствер. А еще лучше — за проволоку.

Но ему удалось отыскать очень простой способ. Он стал дожидаться отпуска. Ничего больше не оставалось; дезертирства он никак не хотел. В Лондоне он нашел девицу, не профессионалку и пока что не слишком опытную любительницу, два или три месяца назад забеременевшую от кого-то из троих солдат, двое из них погибли почти одновременно под Ньеппским лесом, третий находился в Месопотамии; она тоже не поняла, чего он добивается, и потому (так ему тогда показалось) согласилась за мзду — он заплатил вдвое больше, чем она запросила, исчерпав весь свой банковский счет, — стать его партнершей в спектакле, безвкусица и убогость которого могла сравниться лишь с американскими фильмами: их застали на месте преступления, публичного и столь вопиюще скандального, что все, даже моралисты, ответственные за поведение младших офицеров англосаксонского происхождения, наотрез отказались поверить в это.

Тем не менее своего он добился. На другое утро в приемной найтсбриджской казармы делегат штабных офицеров предложил в виде альтернативы пятну на чести полка ту привилегию, о какой три месяца назад во Франции он просил командира роты, потом батальона и, наконец, бригады; и три дня спустя на вокзале Виктории, идя в строю к переполненному солдатскому вагону того поезда, которым десять дней назад ехал из Дувра в офицерском вагоне первого класса, он понял, что ошибался в той девице, которую не сразу узнал, когда она заговорила с ним.

— Ничего не вышло, — сказала она.

— Вышло, — ответил он.

— Но ведь ты уезжаешь. Я думала, ты хочешь разжалования, чтобы не возвращаться туда.

И вцепилась в него, ругаясь и плача.

— Значит, ты мне наврал. Ты хотел вернуться. Снова стать несчастным треклятым рядовым. — Она схватила его руку. — Пошли. Время еще есть.

— Нет, — сказал он, упираясь. — Успокойся.

— Пошли, — сказала она, дергая его. — Я знаю эти дела. Есть поезд, на который ты можешь сесть утром; тебя не хватятся до завтрашнего вечера в Булони.

Строй двинулся. Он попытался идти вместе со всеми, но она вцепилась еще крепче.

— Как ты не понимаешь? — крикнула она. — Я смогу вернуть тебе деньги только завтра утром.

— Пусти, — сказал он. — Мне нужно войти в вагон и найти себе место.

— Поезд отойдет через два часа. Скольких, по-твоему, я провожала? Пошли. До моей комнаты идти десять минут.

— Пусти, — cказал он, направляясь к вагону. — До свиданья.

— Ровно два часа.

Сержант прикрикнул на него. Он давно не слышал такого обращения от сержантов и не сразу понял, что это относится к нему. Но он уже высвободился внезапным, резким, сильным рывком; дверь за собой он не закрыл; в купе он бросил винтовку и вещмешок в груду остальных, переступая через чьи-то ноги, вернулся и стал закрывать дверь, а она крикнула:

— Ты не сказал, куда выслать деньги.

— До свиданья, — сказал он и захлопнул дверь, оставив ее на подножке, она как-то держалась там, даже когда поезд тронулся, глядела и что-то кричала в звуконепроницаемое стекло, пока военный полицейский на платформе не снял ее, и казалось, не поезд, а ее лицо быстро пронеслось и скрылось.

В 1914 году он уезжал с лондонцами. Офицером был среди лондонцев. Теперь он попал в батальон нортумберлендцев. Слухи о нем опередили его; в Булони, у пристани, его дожидался капрал, чтобы проводить на распределительный пункт.

Лейтенант оказался его товарищем по офицерской школе.

— Ну и штуку ты отмочил, — сказал лейтенант. — Не рассказывай, я не хочу знать зачем. Тебя направляют в…тый батальон. Джеймса (подполковника, который им командует) я знаю, в прошлом году понюхал с ним пороха. Идти во взвод тебе неохота. Может, станешь телефонистом или каптенармусом?

— Лучше связным, — ответил он. И стал связным. Лейтенант даже перестарался; слухи не только о выходке, но и о прошлом снова опередили его. Через несколько дней он был вызван к подполковнику, возможно потому, что он, связной, имел право носить (но не носил, так как это была офицерская награда, и в среде солдат, с которыми ему предстояло теперь есть и спать, эта ленточка на мундире рядового потребовала бы множества объяснений) одну из тех ленточек, что носил подполковник (тоже не кадровый военный); была и еще одна причина, хотя он ни за что не поверил бы, что одно связано с другим.

— Послушайте, — сказал ему подполковник, — не вздумайте ничего затевать. Вам должно быть понятно, что единственно возможный путь — это продолжать войну, завершить ее и разделаться с ней ко всем чертям. У нас уже есть один солдат, который может поднять смуту — если мы не узнаем заранее его намерений. — Подполковник назвал фамилию солдата. — Он из вашей роты.

— У меня такой возможности нет, — ответил связной. — Солдаты пока со мной не общаются. Я, наверно, не смог бы склонить их ни к чему, даже если б они общались со мной и у меня была бы такая цель.

— И даже — (подполковник снова назвал фамилию солдата)? И вам тоже неизвестно, что он замышляет?

— Я не агитатор, — сказал связной. — И тем более не шпик. Не забывайте, это в прошлом, — сказал он, легонько касаясь правой рукой левого плеча.

— Я сомневаюсь, что вам удастся об этом забыть, — сказал подполковник. — Не морочьте себе голову. Если так уж ненавидите солдата, достаточно взять пистолет, пойти в уборную и там избавиться от него.

— Слушаюсь, сэр, — ответил связной