Мера моря. Пассажи памяти - Ильма Ракуза

В январе 1951 года мы перебрались в Цюрих. Папа, мама, мой трехмесячный брат, я и все наше добро. Мы отправились в путь на олдсмобиле с летними шинами. Не имея представления о том, что ждет нас на севере.

Первой неожиданностью стал снег, стена из снега на Готардском перевале. На повороте нас вынесло с дороги прямо в такую стену. Она оказалась к нам милостива, заставила остановиться, но не оставила на капоте ни единой вмятины. Несколько маневров и можно ехать дальше. Все дальше, дальше, этот мотив я уже хорошо усвоила. Только вот почему так, мне было неведомо. Меня никогда и не спрашивали. Папа, как я узнала позже, хотел перебраться в демократическую страну. Хотел стабильности для себя и своей семьи. И вот мы едем сквозь снег.

Думаю, меня не просто удивил это неприветливый зимний ландшафт, я была еще и напугана. Стена есть стена. Нам повезло. Хороший знак? Отец был убежден в правильности своего выбора, но гарантий не было никаких. Мы не были политическими беженцами, и только от благосклонности швейцарских властей зависело, дадут нам разрешение на пребывание или нет. У отца были кое-какие контакты по работе и его вера. Больше ничего.

Отец был кормчим, который вел наш корабль через рифы.

В ребенке, которым была я, бушевали противоречивые чувства. Позади осталось море, свет. Никогда я еще не видела таких гор. И такого количества снега. Никогда мы не ездили по такой извилистой дороге, вверх и вниз, и снова вверх и вниз, до тошноты. Где-то посреди пути была одна ночевка, ради маленького брата, но не только.

Это было бесконечное путешествие, полное препятствий. И я знала, что теперь все будет по-другому.

В Цюрихе мы поселились в меблированной квартире, в которой раньше жил китайский писатель Лин Ютань. В черном книжном шкафу стояло несколько его английских книг, как бы в знак приветствия. Три комнаты, прихожая, кухня, ванная и балкон. Но останемся мы здесь или нет, было еще неясно. Повсюду чемоданы, полная готовность к отъезду. Отец молчал и ждал. Ожидание длилось неделями. Потом начались разговоры о Лондоне. Это означало: собираться и двигаться дальше. Но вышло все по-другому. Неожиданно – очевидно, в самый последний момент – дверь открылась, и нам разрешили остаться. Один сотрудник полиции, ведающей делами иностранцев, походатайствовал за нас.

Новость пришла вместе с весной, вокруг дома цвели желтые форсайтии.

Значит, здесь. Чемоданы прочь, скорей на воздух. На лужайке играли дети. За домом были качели, который стали моим любимым местом. С высоты я видела по левую руку от себя лес. Он тянулся по склону вниз, к ущелью, где текла речушка Веренбах, и поднимался с другой стороны. Буки, ели, прозрачная темнота. Какое-то время я держалась на почтительном расстоянии, потом отважилась войти в дебри, где пахло смолой и гнилью. Что-то все время шелестело, и издалека доносился шум воды. Меня не покидало чувство, что я участвую в чем-то таинственном. Это были мои первые шаги в самостоятельность.

В лесу или на краю леса я играла в «сейчас». Я кричала «сейчас», слушала эхо и знала, что «сейчас» уже прошло. Только произнесешь, и настоящее опрокидывается в прошлое, словно навзничь падая в море. Но море было далеко, поэтому я довольствовалась эхом. Эхо делило время, которое я подстерегала, чтобы разгадать. О будущем я не думала. «Сейчас». И снова «сейчас». Я считала секунды или удары сердца. Пока не начинала кружиться голова. И я цеплялась за куст, обрывала листья, только чтобы обрести устойчивость. Игра стала наваждением. На самом деле я убегала от нее, только когда сон смывал меня в забытье. Во сне исчезали рамки времени и границ. Не было рядом чемоданов, напоминавших о том, что есть какое-то «дальше». Я проваливалась в мягкое «нечто» и отдавалась потоку. Сон давал чувство защищенности, вне времени и пространства.

Ребенок спал много, хотя младший брат то и дело его будил. Ребенок рос во сне, усваивая то, что было пережито днем. Дни были полны нового. Сотни чужих слов стучались в ухо, требовали: запомни меня, пойми меня. Ребенок учил литературный немецкий язык и одновременно диалект, на котором здесь говорили все. Двойная нагрузка. Один говорил «schauen», другой «luege», и так во всем. Голова кругом. Ребенок старался изо всех сил, но пожинал лишь смешки. Соседским детям он казался смешным. Смешно было, что он коверкал слова, что в холодные дни ходил в длинной цигейке, что всегда оказывался чуть в стороне. Один раз они кричали: у твоей мамы ногти красные, фу! В другой раз: а ты – католичка, фу! Ребенок обижался, но виду не подавал. У них было численное превосходство, и они были на знакомой территории, новичку оставалась лишь тактика выжидания. Их звали Фронели, Майели, Урсели. И Рюди, Пойли, Эмиль. Они держались вместе, неразлучные тройки, хотя бывало, что и ссорились. Когда ребенок получил доступ в их игры, в их хижины и вигвамы, конфигурация изменилась: девочки образовывали уже четверку или распадались на двойки с меняющимся составом. Майели была девочкой кроткой, носила обычно голубое, на рожон не лезла; Урсели – с веснушками, у нее были длинные светлые косы и красное короткое пальто, она любила задаваться и командовать; Фронели была с фантазией и русыми волосами, с ней можно было без конца качаться на качелях и мечтать, просто так. И это ребенку нравилось больше всего. Случалось, они играли все вместе в индейцев, мальчики и девочки.