История одиночества - Джон Бойн

— Помолчи, Эзра, — велела женщина.

— Ничего-ничего, — сказал я. — Наверное, его заинтересовало вот это. — Я постучал указательным пальцем по своему пасторскому воротничку, нынче казавшемуся туговатым; воротничок издал звук, словно кто-то легонько стукнул в деревянную дверь.

— Ему все интересно. — На столик, разделявший нас, женщина положила лицом вниз раскрытую книгу.

— Он еще маленький, — сказал я. — Сколько ему, семь?

— Нам обоим семь, — быстро ответила девочка.

— Неужели?

— Наши дни рождения двадцать пятого декабря.

— Надо же, как вы подгадали, — улыбнулся я. — Получаете парные подарки?

Не поняв моего вопроса, девочка нахмурилась, потом озадаченно посмотрела на мать.

— Вы читали, не будем вам мешать, — сказала женщина.

— Вы тоже читали. — Я взял ее книгу, глянул название, потом оторвал уголок газеты и использовал его как закладку. Женщина открыла рот, словно собираясь что-то сказать, и я уразумел всю бестактность своего поведения. Кто я такой, чтобы учить ее манерам? — Извините, — смутился я, но она отмахнулась — право, пустяки, и тут Эзра зевнул во весь рот. — Похоже, он устал.

— У нас был долгий перелет. Не терпится попасть домой.

— Куда ездили?

— Навестить маму и ее мужа.

Фраза показалась странной, но потом я смекнул: мать — вдова или разведена. Вновь вышла замуж, как Беата Рамсфйелд.

— Маму и ее мужа, — покивал я. — Приятная поездка?

— Долгая. Полтора месяца. Слишком долго.

— Позвольте узнать, где они живут?

Женщина чуть улыбнулась:

— В Иерусалиме.

— Прекрасный город.

— Бывали там? — спросила она, и мне послышался какой-то неуловимый иностранный акцент.

— Нет, — сказал я.

— Тогда откуда вы это знаете?

— Я слышал, что город очень красивый. Мои знакомые в нем жили. Надеюсь, и я когда-нибудь съезжу. — Разглядывая меня, женщина кивнула, и я вдруг забалаболил: — Я вообще мало где бывал. Только в Италии. И еще в Норвегии. Только что вернулся. Расскажите про Иерусалим. Он такой, каким я его представляю?

— Откуда мне знать, что вы себе нафантазировали, — сказала она, и я засмеялся, но осекся — может, это никакая не шутка?

— Наверное, там очень тепло.

— А, вы про погоду, — кивнула женщина. — Да. Бывает тепло. Иногда сыро.

— Вы не хотите, чтобы вас отрывали от чтения? — спросил я. У меня сложилось впечатление, что, в отличие от других попутчиков, ей нет дела до меня.

— Пожалуйста, извините, — уже мягче сказала женщина, покачав головой. — Я тоже устала, вот и все. Я не хотела показаться невежливой. Долгий перелет. Семь часов.

Я кивнул на детей:

— Для них чересчур долго.

— Они-то совсем не против. Всего второй раз летели на самолете и были в восторге.

— А в первый раз куда летели?

Женщина широко улыбнулась, открыв ослепительно-белые зубы, — такая улыбка превратила бы свирепого пса в ласкового кутенка.

— В Иерусалим, куда же еще?

— Обычно я соображаю лучше. — Я смутился из-за собственной тупости.

Я побарабанил пальцами по столу, женщина смотрела на пейзаж, проплывавший за окном. Я стушевался и подумал, что лучше, наверное, продолжить чтение.

Кто-то похлопал меня по плечу. Старик с банановой кожурой и газетой.

— Я иду в вагон-ресторан, отче, — сказал он. — Принести вам сэндвич?

— Нет, благодарю. Я не голоден.

— Сэндвич вам не помешает, — не унимался старик. — С чем вы любите, с ветчиной или индейкой? Или, может, хотите тост с капелькой малинового джема?

— Перед дорогой я пообедал, правда. Вы очень любезны.

Старик кивнул и, подмигнув мне, ушел. Дама с пучком слышала этот обмен репликами; казалось, она слегка расстроена тем, что я общаюсь не с ней, а с матерью близнецов.

— У Энтони в сумке есть чипсы «Тейто», — сказала дама. — Дайте знать, если проголодаетесь.

— Нет! — в ужасе взвыл мальчик, и дама наградила его чувствительным шлепком.

— Замолчи! — приказала она.

— Что вы, не надо, — сказал я, расстроенный этой сценой. — Я не люблю чипсы, — успокоил я Энтони, который, испепеляя меня взглядом, прикидывал, стоит заплакать или нет.

— Если передумаете, отче, только скажите, — не отставала дама.

— Не передумаю. Но все равно спасибо. Вы очень добры. И ты, Энтони.

— Такое часто бывает? — немного погодя прошептала моя визави. — Вас все время пытаются накормить?

— К несчастью, да, — ответил я. — При желании я мог бы вообще не ходить за продуктами.

Позже я всякий раз вспоминал этот эпизод, слыша байку о Джеке Чарлтоне, который за все покупки расплачивался чеком. Кто же предъявит к оплате автограф знаменитого футболиста? Нет, его обрамят и повесят на стену. Джек вообще обходился без денег. Но вот соседка моя покачала головой, словно хотела сказать: с какой стати людям так себя вести? Этакая незаинтересованность была мне внове, она меня даже заинтриговала. Что-то не видно почтения, о котором писал Том Кардл, тут скорее недоверие.

А в 1980-м кто имел хоть малейший повод не доверять священнику?

— Вы считаете его родиной? — спросил я, вдруг охваченный желанием одолеть разделявшую нас преграду.

— Простите?

— Я об Израиле, — пояснил я. — Это ваша родина?

На секунду женщина задумалась.

— Мать считает его родиной, — сказала она. — И отчим. А я, пожалуй, нет. Я была там всего два раза. Нелепо называть его родиной.

— Не любите туда ездить?

— Авиабилеты очень дорогие. Мне не по карману.

— Понятно.

— На эту поездку я долго копила. Чтобы Эзра и Бина повидались с бабушкой.

— Бина. — Я улыбнулся, глядя на девочку, которая, по примеру брата, уснула. Вообще-то мальчик привалился к моему плечу, и я поерзал, отстраняясь. — Красивое имя.

— Оно означает «разум», — сказала женщина. — И еще «мудрость».

— А вас как зовут? — спросил я.

— Лия. Что, похоже, означает «усталость».

— Одран. — Я ткнул себя пальцем в грудь. — Честно скажу, я понятия не имею, что это означает. Мне всегда хотелось побывать в Израиле. — Я слегка лукавил, поскольку об этом особо не думал. — И в Сиднее. Мечтаю увидеть Австралию. Ну, может, когда-нибудь удастся.

Лия рассмеялась, и дама с пучком ожгла ее взглядом: надо же, флиртует со священником.