Кир - Семен Злотников

По какому наитию Владимир Ильич мог предвидеть, что я не умру, – остается загадкой!

Уже через два-три часа, по свидетельству знаменитого средневекового врача Парацельса, у распятого начинается необратимый процесс деградации мышц, ума и эмоций.

Я же три года провел на кресте, скудно питаясь предутренними росами да изредка объедками, что по ночам приносил мне в клюве старый белый ворон.

О вороне речь впереди – пока же замечу: три года лишений вполне могли меня подкосить.

Из тысячи тысяч распятых уже на четвертые сутки в живых фактически оставался я один…

До сих пор затрудняюсь с ответом, когда у меня спрашивают о моих ощущениях на кресте.

Сказать, что мне было невесело, – мало.

По сути сказать – ничего не сказать.

На первых порах, помню, пока был жив Ленин, мои частные переживания на фоне его глобальных страданий казались ничтожными и не заслуживающими внимания.

Что все мои боли, стыдил я себя, в сравнении с его Болью?!

Жалость к нему, похоже, уберегла меня от жалости к себе (известно, что вернее всего нас губит жалость к себе!)…

Потом, когда его сняли с креста и, как какой-то мешок с костями, выкинули в мутные воды Москва-реки, я впал в жесточайшую апатию и потерял желание жить.

Создатель, увы, обошел меня, не наделил счастливым даром писателя, и даже сейчас, спустя годы, я с трудом нахожу слова для описания тогдашнего моего состояния.

Если я скажу, что мной овладело чувство бесконечной тоски, или беспредельного отчаяния, или удушающей пустоты, или непреодолимой усталости – эти слова лишь в ничтожной степени способны отразить ту бездну, в которой я оказался.

На Суматре (где я никогда не бывал) любой человек, приходящий в мир, сравнивается с сосудом, полным желаний.

И любой из людей расходует свое содержимое – как ему заблагорассудится.

Конец всех желаний именуется смертью.

То есть внешне при этом ты можешь казаться живым и даже как-то функционировать, но фактически ты – мертв…

В четырнадцать лет я фактически умер!

Образно говоря, мой сосуд опустел, и ничто более на свете меня не удерживало – кроме гвоздей…

Будь то в моих силах – я бы уже тогда покинул эту юдоль заблуждений и страданий.

Умри я тогда на кресте, я бы избежал самого страшного, что может случиться с человеком…

Возможный читатель моих признаний, пожалуй, решит, будто самое страшное в жизни – это закончить свой путь на кресте.

Однако же, опережая рассказ, замечу: в будущем меня ожидало кое-что пострашней…

Время шло, а я между тем оставался живым – вопреки всякому разумному пониманию.

Пространство вокруг столба стихийно, как вешнее поле сорняком, заросло самодельными торговыми шалашами, рюмочными, шашлычными, пельменными, парикмахерскими и прочими заведениями ярмарочного толка.

Чуть дальше, под сенью Кремлевской стены расположились: походная баня, передвижной публичный дом, цирк-шапито с дрессированными слонами, тир для стрельбы из мелкокалиберной винтовки и тотализатор.

Помимо лоточников, шулеров, торговцев краденым, гадалок, фокусников и проституток, внизу подо мной постоянно толклись благообразные служители различных религиозных культов, юродивые, туристы, корреспонденты газет, художники-передвижники и представители Красного Креста.

Меня бесконечно донимали вопросами о моем самочувствии (я не знал, что ответить!), рисовали с натуры, снимали для кино, на моем фоне проводили свадебные мероприятия и фотографировались.

Толпы зевак под моим столбом горячо обсуждали и спорили, сколько я так еще протяну.

Мне предрекали летальный исход, и то, что я выжил, подтверждает тринадцатый постулат Платона, гласящий, что нам не дано знать того, о чем знать не дано!..