Ремесло - Леонид Бершидский

Между журналистикой и литературой на самом деле не так много общего. Главное различие, конечно, в том, что писатель если и ограничен в сроках, то лишь по собственной инициативе. Над журналистом всегда висит топор дедлайна. За недолгое отпущенное ему время ремесленник должен собрать как можно больше полезного материала. На сочинение текста часы, а то и минуты отпускаются по остаточному принципу. Поэтому многие журналисты, зная, что не умеют красиво писать, занятие свое не бросают — зато они умеют рыть, вызванивать, доставать, бежать, тащить. Писатели, которым надо бы бросить это дело, — те просто не понимают, что у них плохо получается.

И все-таки есть в работе репортера два совершенно литературных момента: это сочинение лида (первого абзаца) и кикера (последнего абзаца). То, что между, — это, как мне объяснил один из мастеров, учивших меня ремеслу, просто кирпичная кладка. Красота репортерского текста, хоть новостного, хоть журнального — в простых, чеканных формулировках. Даже репортаж, цель которого — создать у читателя эффект присутствия, почти никогда не выигрывает от попыток написать «литературно».

Пожалуй, эталонный репортаж написал в журнале «Русский Newsweek», в номере за 19–25 июля 2004 года, Александр Гордеев. Речь в нем идет об убийстве первого главного редактора русского Forbes Павла Хлебникова. Вот первые четыре абзаца этого текста:

«Павел часто засиживался на работе допоздна. Вечером 9 июля примерно в половине десятого он написал письмо одному из авторов, взял рюкзак, попрощался с ночным дежурным Геннадием Ковалевым, сидевшим у входа, и ушел. Минут через 10 Геннадий зашел в наш кабинет — мой и моих заместителей: „Саш, какой-то человек звонит, говорит, что Павлу Хлебникову выстрелили в живот“. Мы с моим заместителем Дмитрием Кузнецом, обозревателем Михаилом Фишманом и Геннадием немедленно отправились на улицу. „Говорит, что вроде из „духовушки“, — вспомнил Геннадий по дороге. Охранник в вестибюле ничего не знал, на стоянке у входа — пусто. Повернули за угол, по направлению к метро, и увидели метрах в ста от здания, на другой стороне улицы, группу людей. Это была милиция. Напротив стояла „скорая“. Мы подошли. Павел лежал на спине, рюкзак так и остался на плечах. Рядом небольшое пятно крови, сантиметров пятнадцать, в нем лежала пуля. Было видно, что он ранен в живот, рубашка там промокла. Небольшое пятнышко крови около правого виска, почти на брови, похожее на ссадину, без отверстия. Из уха шла кровь.

Метрах в тридцати в сторону метро было большое пятно крови, вокруг которого потом собрали гильзы. Там в Павла стреляли. Он смог еще немного пройти назад, в сторону редакции.

Коренастый фельдшер попытался перебинтовать Павла чуть ниже грудной клетки, попросил помочь. Кузнец приподнял Павла, но тут фельдшер просто положил бинт сверху и отошел в сторону. Рубашка на Павле была расстегнута до середины, ниже бинта лежала какая-то картонка, кажется, оторванная от пачки сигарет.

Павел выглядел так, как будто очень устал. Но взгляд был ясный, даже спокойный. Ты знаешь, что произошло?“ — я спросил его по-английски, думал, ему сейчас легче говорить на родном языке. Но он быстро ответил по-русски: „Нет, не знаю. Кто-то стрелял“. — Ты не знаешь кто?» — «Нет».