Чужая жизнь - Елена Долгопят

Dimon: Жалеете?

Katerinaa: Конечно.

Dimon: Это вы себя жалеете. Своей старости боитесь.

Katerinaa: А вы? Не боитесь?

Dimon: Я не доживу.

Dimon: Надеюсь.

Katerinaa: А что вы опять не спите?

Dimon: Сны видеть не хочу.

5 января 2013, 19:40

Katerinaa: Ездила по газеткиным делам в поселок Л. Городское поселение, если точно. Почти одиннадцать тысяч жителей, много восточных лиц.

Кошки. Вороны, синицы, воробьи. Бродячие и хозяйские псы.

Во дворах стоят машины, полузанесенные снегом. На площади – Ленин на постаменте. Привозят цистерну с молоком. Пенсионеры толкутся с бидонами и флягами. Кому-то наливают бесплатно по бумажке с печатью. Местная власть поддерживает неимущих. Дороги во дворах застыли ледяной лавой, снег ее припорошил. Не пройдешь так запросто.

Люди сидят по домам, едят и спят. Выходят редко, до магазинов и обратно. Небо серое, низкое. Открываешь форточку, и серое небо втекает в квартиру. Скука смертная. Нет хуже подмосковных городских поселений. Это вам не дачи под золотыми соснами в девственном снегу, как на картинке в детской книжке.

Автобус старый, раздолбанный. Вместо стекла в дверях – фанерка. Чихает синим дымом. Я подозреваю, что и мотор у него на деревянных костылях, в проволочных скрепах, но держится не на них, а на честном слове. Но берут тем не менее полновесные двадцать пять рэ, ни копейкой меньше. Подняли цены на билеты прямо сразу, с первого дня нового года.

Народу немного по причине праздников. Мальчик лет десяти с мамашей. Лица у обоих сонные. Трое мужиков-рыбаков с железными ящиками. Я. Девушка с урчащей в наушниках музыкой.

Уселись все, автобус тронулся, кондукторша поднялась, большая, важная, собрала нашу мелочь.

Мальчик сидел прямо передо мной.

В автобусе холодно, окна замерзли, он протопил в инее оконце своей ладошкой и смотрел в него, как в иллюминатор подводной лодки.

У матушки его затрезвонил телефон.

– Должны успеть, – уверила она невидимого нам всем собеседника. – Если не сломаемся.

– Продержимся, – усмехнулась кондукторша. – До аэродрома дотянем.

Автобус вез нас к последней перед большим двухчасовым перерывом электричке. Казалось чудом, что он не разваливается на ходу. Может быть, кондукторша его поддерживала силой своего духа. Ей было весело, тепло и скучно так просто сидеть и молчать. Она спросила мальчика, куда везет его мамаша.

– В кино, – отвечал мальчик.

– На обратном пути расскажешь.

– Если другой автобус будет, не расскажу.

– Другого не будет, только наш на линии. Так что молись, чтобы не сломался.

Автобус вдруг захрипел, снижая скорость, и, резко качнувшись, встал на Ярославке.

– Живы, живы пока, – весело успокоила нас кондукторша.

Автобус отворил со скрипом старые двери. Грузная, заснеженная тетка занесла на ступеньку ногу, вцепилась в поручень и попыталась влезть. Нога у нее соскальзывала. Мама мальчика обеспокоенно взглянула на часы. Один из рыбаков ухватил тетку и втащил.

– У меня пенсионный, – сообщила тетка.

– Всё равно плати, – велела кондукторша. – За перегруз.

Тетка уселась на свободное место и вынула кошелек.

– Сколько?

– Сто рублей. Да ладно, ладно, чего ты, я шучу, не обижайся.

– А я обиделась, – сказала тетка, – бери свою сотню.

– За сотню ты бы и на такси доехала. Не обижайся.

Автобус меж тем уже сворачивал с Ярославки на проселок.

С горки на горку, по мосту через речку идет проселок. К станции.

Электричка еще не подходила.

– Отмены нет, – успокоила нас кассирша из своего окошка. – Опаздывает.

Мальчик стоял на краю платформы и пристально смотрел на лес.

Лес небольшой, исхоженный, но с платформы казалось, что там дебри, непроходимая чаща, сказочная тьма.

– Отойди от края, – велела мальчику мамаша.

Он ее не слышал. Смотрел на лесную чащу, строго сдвинув брови. Ни ветра не было, ни снега, даже машин не слышно.