Гигиена убийцы - Амели Нотомб

— Черт, я извиняюсь в первый раз в жизни!

— Наверно, поэтому ваши извинения никуда не годятся.

— Чем вас не устраивают мои извинения?

— Всем. Во-первых, они принесены слишком поздно: запомните, что запоздалые извинения наполовину теряют смысл. Во-вторых, если бы вы владели как следует родным языком, то знали бы, что никто не говорит: «Я извиняюсь», а говорят: «Приношу свои извинения», или, лучше: «Извините, пожалуйста», или, еще лучше: «Прошу вас меня извинить», ну а лучше всего сказать: «Покорнейше прошу вас принять мои извинения».

— Что за фарисейская тарабарщина!

— Фарисейская или нет, а я немедленно ухожу, если вы не извинитесь как следует.

— Покорнейше прошу вас принять мои извинения.

— Мадемуазель.

— Покорнейше прошу вас принять мои извинения, мадемуазель. Теперь вы довольны?

— Ничуточки. Вы сами слышали свой голос? Таким тоном вы могли бы спросить, какое на мне белье.

— А какое на вас белье?

— Прощайте, господин Тах.

Она снова взялась за ручку двери.

— Покорнейше прошу вас принять мои извинения! — поспешно выкрикнул толстяк заискивающим тоном.

— Уже лучше. В следующий раз не тяните так долго. В наказание за вашу медлительность отвечайте как на духу: почему вы хотите, чтобы я осталась?

— Как? Еще не все?

— Нет. Полагаю, я заслуживаю извинений по полной программе. Принеся их формально, вы не были достаточно убедительны. Оправдайтесь передо мной, чтобы мне захотелось простить вас — я ведь пока вас не простила, не думайте, что это так просто.

— Вы переходите все границы!

— И это говорите мне вы?

— Идите к черту!

— Иду.

Она в очередной раз потянула на себя дверь.

— Я хочу, чтобы вы остались, потому что мне скучно, скучно, смертельно скучно! Вот уже двадцать пятый год я подыхаю со скуки!

— Ну вот, наконец-то.

— Радуйтесь, сможете теперь написать в вашей газетенке, что Претекстат Тах — жалкий старикашка, подыхающий со скуки без малого четверть века. Сдадите меня с потрохами гнуснейшему сочувствию толпы.

— Дорогой господин Тах, вы не сообщили мне ничего нового. Я знала, что вам скучно.

— Это блеф. Откуда вы могли узнать?

— Достаточно было сопоставить факты. Я слушала записи всех бесед вместе с господином Гравеленом. Вы говорили, что встречи с газетчиками устроил ваш секретарь, не спросив у вас. А господин Гравелен утверждает обратное: он рассказал мне, как вас воодушевила перспектива дать интервью.

— Предатель!

— Стыдиться тут нечего, господин Тах. Когда я это узнала, вы стали мне симпатичны.

— В гробу я видал вашу симпатию.

— Однако вы не хотите, чтобы я ушла. Какого же развлечения вы от меня ждете?

— Мне безумно хочется опустить вас. Это лучший способ развеять скуку.

— Я просто счастлива. И вы думаете, что я захочу остаться?

— Один из величайших писателей нашего столетия оказывает вам незаслуженную честь, признаваясь, что нуждается в вас, — этим не бросаются!

— Мне зарыдать от счастья и омыть слезами ваши ноги?

— Это было бы неплохо. Я люблю, когда передо мной пресмыкаются.

— В таком случае не удерживайте меня: это не мое амплуа.

— Останьтесь: вы с норовом, мне это нравится. Раз вы не желаете меня простить, хотите, заключим пари? Поспорим, что к концу интервью я опушу вас, как всех ваших предшественников? Вы любите пари?

— Без ставки — не люблю. Спорить нужно на что-то.

— Так вы еще и корыстны? Чего же вы хотите — денег?

— Нет.

— О, мадемуазель выше этого?

— Отнюдь. Но если бы я хотела денег, то обратилась бы к кому-нибудь, у кого их больше. От вас мне нужно другое.

— Не моя непорочность, надеюсь?

— Далась вам ваша непорочность. Нет уж, это как надо оголодать, чтобы захотеть такой тухлятины!

— Спасибо. Так что же вам нужно?

— Вы, кажется, хотели, чтобы я пресмыкалась? Я предлагаю уравнять ставки: если ваша возьмет, придется мне ползать перед вами на брюхе, но если верх одержу я — тогда ползать вам. Я тоже люблю, когда передо мной пресмыкаются.

— И вы думаете, что вам по плечу тягаться со мной? Вы даже трогательны в своей самонадеянности.

— По-моему, первый раунд я уже выиграла.

— Дитя мое, какой же это первый раунд? Это так, легкая разминка.

— В ходе которой я, однако, положила вас на лопатки.

— Возможно. Но в этом поединке за вами было силовое преимущество, которого у вас больше нет.

— Да ну?

— Да, вашим аргументом была дверь. Теперь вы уже не сможете уйти, в вас взыграл азарт. Я видел, как загорелись ваши глазки при мысли, что я буду ползать перед вами на брюхе. Уж очень заманчивая для вас перспектива. Вы не уйдете до тех пор, пока один из нас не выиграет пари.

— Возможно, вы пожалеете, что его заключили.

— Возможно. Но пока я собираюсь развлечься на славу. Обожаю опускать людей, вытаптывать криводушие, которое всех вас разъело как язва. А моя любимая забава — ставить на место самонадеянных бабенок, особенно сопливых, вроде вас.

— У меня тоже есть любимая забава: сбивать спесь с надутых самовлюбленных индюков.

— Вы говорите как типичный представитель своего времени. Все тот же набор слоганов!

— Не обольщайтесь, господин Тах, вы ведь тоже, с вашим оголтелым мракобесием, с вашим классическим расизмом, — типичный представитель нашего времени. Вы гордились, не правда ли, мня себя живым анахронизмом? Да ничего подобного. С исторической точки зрения вы даже не оригинальны. У каждого поколения есть свой жупел, свое священное чудовище, чья слава зиждется исключительно на трепете, внушаемом им простодушным. Надо ли говорить, сколь непрочна эта слава и как скоро о вас забудут? Вы утверждали, что никто вас не читает, — и вы правы. Сейчас вы бранью и сквернословием напомнили миру о своем существовании, но стоит вам закрыть рот, как о вас никто не вспомнит, потому что читать ваших книг все равно не будут. И слава богу.

— Какой восхитительный образчик красноречия, мадемуазель! Где только, черт возьми, вас учили? Что за смесь щенячьей агрессивности с цицероновскими филиппиками, слегка разбавленная (если можно так выразиться) гегельянством и социопоклонством, — шедевр, да и только!

— Дорогой господин Тах, я вынуждена вам напомнить, что, даже заключив с вами пари, остаюсь журналисткой. Все, что вы говорите, записывается на пленку.