Преступление - Амели Нотомб

– Нет. Но если ты его любишь, принимай таким, какой он есть, со всеми недостатками.

Она ошеломленно уставилась на меня:

– Ты говоришь всю эту чушь в его защиту из мужской солидарности?

Я хотел ее утешить – и что же получил в награду? Меня обвинили в солидарности с мерзавцем во имя половой принадлежности! Это было уж чересчур.

– Послушай, я пытаюсь быть человечным.

– Я не прошу тебя быть человечным, я прошу помочь мне во всем разобраться.

– Тоже мне, бином Ньютона! Разбираться абсолютно не в чем.

– Ты думаешь, он любит меня?

– Ты думаешь, твой вопрос – по адресу? Спроси у него самого.

– Я не могу.

– Тогда у себя самой.

– Я не в состоянии судить объективно. Тебе со стороны виднее. Ты знаешь все о наших отношениях.

– Нет, смешно, ей-богу. Я не желаю продолжать подобный разговор. Это не мое дело.

Слезы, едва высохнув, хлынули с новой силой. Видеть, как плачет любимая женщина – плачет из-за другого мужчины! – это было выше моих сил. И я смалодушничал: заключил Этель в объятия.

– Да, он любит тебя! Это же бросается в глаза!

Если бы только она поняла, кто это – «он»!

– Ты думаешь? – спросил приглушенный голос.

– Уверен.

Я обнимал ее так крепко, что она едва могла дышать. Мне наконец представился случай объясниться моей любимой, пусть под чужим именем, но абсолютно свободно. Я дал выход всему, что копилось в душе, – достаточно было говорить о себе в третьем лице, как Юлий Цезарь. А поскольку «я» есть «другой», проблем с грамматикой у меня не возникло.

– Он любит тебя, он болен тобой, он хмелеет от твоей красоты, он не ест и не пьет, он думает только о тебе, живет одной тобой, он счастлив, лишь когда держит тебя в объятиях, а когда ты далеко от него, он чувствует пустоту и боль в груди, словно развороченной пушечным ядром.

Я мог бы продолжать еще долго. Это было так просто; всего лишь открыть рот и выпустить свору слов, давно рвавшихся на волю.

Я услышал захлебывающийся от волнения голос той, которую сжимал в объятиях:

– Откуда ты все это знаешь?

– Да это бросается в глаза.

В глаза и в уши!

Она прижалась ко мне, растерянная, ошеломленная, – вот что я с нею сотворил!

– Говори… говори еще про то, что бросается в глаза. Это так приятно.

Она вошла во вкус! Что ж, я опять спустил свору:

– Он разрывается между двумя противоречивыми желаниями. Ему хочется упасть перед тобой на колени, поклоняться тебе, открыть тебе всю глубину любви, что он к тебе питает; однако столь же сильно он жаждет ранить тебя, причинить тебе боль, борясь с чувствами, которые ты ему внушаешь. Любовь бросает его к твоим ногам и в то же время будит в нем зверя. Ты для него – пытка и наваждение за гранью человеческих сил.

Вдруг спохватившись, что говорю от имени другого, я замолчал. И правильно сделал, потому что уже ступил на опасную территорию.

Покоившаяся в моих объятиях Этель, похоже, совсем потеряла рассудок.

– Как он меня любит! – прошептала она. – Как я слепа!

О да!

Она высвободилась, и я сразу ощутил пустоту.

– Я всегда знала, что ты волшебник, – сказала она мне. – Человек с таким лицом по определению не похож на других. Ты видишь людей насквозь. Ты встречался с Ксавье всего один раз и все про него понял. Ты почувствовал, что он испытывает ко мне.

Тут она попала в точку, сама того не зная. Неужели успела забыть то, что я сказал ей о красавчике наутро после вернисажа? Я всегда завидовал способности некоторых людей к сознательной амнезии. В умении закрывать глаза на действительность с ними не сравнится ни один страус.

Моя любимая рухнула на диван и вознеслась на седьмое Небо.

– В жизни я не была так счастлива!

И все это – дело моих рук! Тот, кто спит с тобой, никогда не дарил тебе такого блаженства, как я. Слава словам, слава моим словам, они искуснее в любви, чем член моего соперника!

– Если бы не ты, Эпифан, я бы так ничего и не поняла. Ты помнишь, в каком состоянии я пришла сюда? А посмотри на меня теперь! Этим я обязана тебе.

Ты мне больше чем друг, – ты мой брат.

Что ж, и на том спасибо. С братом, по крайней мере, возможен инцест.

Радость моя была недолгой. Окрыленная, Этель полетела к любовнику. Другому предстоит греться в пламени, которое разжег в ней я. Margaritas ante porcos[11].

Последние два дня 1996 года я провел перед телевизором: проживать их мне не хотелось. Программы были ужасны: нас пичкали компиляцией событий года. Трупы убитых девочек, умирающие тысячами заирские беженцы, грязные скандалы – только помешанный мог все это смотреть. Я начал понимать, что и вправду сошел с ума.

Я получил две тысячи приглашений на встречу Нового года и от всех отказался, ссылаясь на другие.

Мне хотелось остаться одному и сделать себе подарок, о котором я мечтал с детства: беруши. Вечером 31 декабря я пошел и купил их в аптеке. Я сразу влюбился в красивую коробочку и загадочные иероглифы на ней. Вернувшись домой, я открыл ее – содержимого хватило бы, чтобы заткнуть уши целому полку.

Когда час настал, я вынул две штуки, освободил их от ватной упаковки, и в руках у меня оказалась пара комочков розоватой пасты. Я в точности выполнил инструкцию: согрел их между пальцами и скатал в цилиндрики. Потом посмотрел на них, как смотрит самоубийца на револьвер: для человека-уха вставить беруши – все равно что свести счеты с жизнью.

Со всей подобающей торжественностью я воткнул их в свои слуховые отверстия. И произошло чудо: мир вокруг меня исчез.

Я стал единственной существующей реальностью. Поначалу ощущение показалось неприятным; десять минут спустя от смутного дискомфорта не осталось и следа. Не осталось ничего, кроме сказочного одиночества отшельника.

Я лег в постель с «Пармской обителью», одной из моих настольных книг. Очень скоро я обнаружил, что не могу читать: шумы моего тела заглушали голос любимой. Оказывается, мой организм производил такое количество звуков, что невозможно было сосредоточить внимание на чем-либо вовне.

Я был замурован в себе. Поразительное ощущение. Я погасил свет, чтобы полнее им насладиться, усилив глухоту слепотой. Простыня стала саваном. Меня похоронили заживо. Я лежал в могиле.

Неописуемое возбуждение охватило мой ум: я увлеченно анализировал громыхание собственного желудка, ритм кровообращения и другие малопонятные звуки, неожиданные, как хлопки дверей. Мое сердце тикало подобно бомбе замедленного действия. Кажется, никогда я не переживал ничего интереснее этого добровольного заточения.