На Верхней Масловке - Дина Рубина

Едва Петя вышел, Анна Борисовна наклонилась к Нине и заговорила негромко, торопясь и поглядывая на дверь:

— Я ведь ждала вас, ждала, да. Вы представляетесь мне вполне толковым человеком. Постойте, только не перебивайте. Нужен совет. Нужны нормальные мозги. Мои никуда не годятся, и не только потому, что я старая калоша, а потому, что всю жизнь была страшной идиоткой в житейских делах… Вот что, Нина, скажите честно — вы соображаете что-нибудь в законах?

Нина несколько смешалась от неожиданного напора старухи. Та энергично трясла седыми кудрями, брызгала слюной и сжимала Нинину руку своей огромной теплой ладонью, словно ком глины мяла, категорично при этом отодвинув в сторону чашку, из которой Нине так и не удалось отхлебнуть ни глотка.

— Какие законы вы имеете в виду? — осторожно спросила она.

— Господи! Ну не законы искусства, разумеется. Речь идет о собачьей чуши, которая нарочно изобретена для того, чтобы отравлять людям существование, — прописка, ЖЭК, родственные отношения и прочая галиматья.

— Знаете что, — сказала Нина. — Я тороплюсь, поэтому сразу: чья прописка и какие отношения?

— Ага, вот видите, я не ошиблась — вы энергичный человек. Сразу быка за рога, — заметила старуха. — Хорошо, я расскажу, но предупреждаю: как только входит Петя, я перевожу разговор на Достоевского.

— Почему на Достоевского?

— Ну, на Чехова.

— Но почему? — с нажимом спросила Нина.

— Фу, какая липучка! — с досадой воскликнула старуха. — Потому что речь идет о Петиной судьбе. А он щепетилен, подозрителен и не желает, чтобы я пеклась о его пользе. Вообще Петя умный человек, но болван.

— Понятно, — сказала Нина. — Дальше.

— Словом, я хочу прописать Петю к себе, в мою комнату на Садовой. С тем чтобы после моей величественной кончины он не оказался выброшенным на улицу. Если я сейчас не позабочусь об этом, сам он никогда о себе не позаботится.

Ой ли, подумала Нина, по-моему, щепетильный Петя уютно пристроился под твоим крылышком.

— А где сейчас прописан Петр Авдеевич? — спросила она.

— Нигде, — неохотно ответила старуха.

— Так не бывает.

— Нет, ну это совершенно не должно вас касаться! — воскликнула Анна Борисовна.

— Хорошо, — кротко сказала Нина и поднялась, чтоб уходить.

— Постойте, ну что вы вскидываетесь?

— Анна Борисовна, — спокойно проговорила Нина, сосредоточенно снимая белую ниточку с рукава своего свитера. — Я не Петя, не Саша и даже не Матвей. Не имею чести состоять в ваших друзьях и не знаю, получится ли это когда-нибудь, потому что вежливое обращение — одна из моих больших слабостей.

— Браво! — воскликнула старуха. — Я так и думала, что вы та еще штучка!

— Если вы хотите получить хоть какой-то совет, то сейчас же, кратко и точно выложите все обстоятельства дела. Если же вы оберегаете покой Петра Авдеевича, то незачем морочить мне голову.

— Ладно, — старуха усмехнулась. — Садитесь. Будем считать, что вы крепкой рукой взяли меня за шиворот… Когда-то у Пети некоторым образом… скажем так — была жена. Там, в коммуналке, он и прописан.

— Фиктивный брак, — спокойно подсказала Нина.

— Нет! Нет! — испуганно вскрикнула старуха.

— Я ухожу.

— Да, — сдалась старуха. — Только умоляю! А что было делать? Надо же было как-то остаться в Москве после института… А эта женщина…

— Ну, дальше! Они разведены?

— Нет. Но… нынче этой мерзавке понадобилось выходить замуж, и она подала на развод.

Она мерзавка не больше, чем он, подумала Нина, а вслух сказала:

— Стоп. Все ясно. Она разведется и выпишет его. Причем сделать это будет легко, стоит только доказать, что он не жил там никогда.

— Ну вот, видите, у вас и в самом деле неплохие мозги, — удовлетворенно заметила старуха.

— Спасибо. Так вот, насколько я разбираюсь в законах, с опекунством у вас ничего не выйдет. Ведь вы это имели в виду?

— Да, но какого дьявола?! — вскрикнула старуха. — Почему, хотела бы я знать?!

— Потому что Петя вам не сын, не внук, не сват и не брат. Он человек с улицы.

— Что!.. Как вы… смеете?! Петр Авдеевич мой старый друг! Он… он больше, чем внук, брат и сын, вместе взятые, он!.. Как вы смели так, походя, свысока… ничего не понимая в нем!

— Подождите. Будет вам лаву изрыгать, — Нина поморщилась. — Я объясняю вам ситуацию с точки зрения соответствующих учреждений. Надо попробовать…

Тут в ванной грохнул пустой таз, хлопнула дверь, прошаркали шаги в коридоре, и вошел Петя.

— Да. Так что по этому поводу говорил Достоевский? — спросила Нина, со спокойным интересом глядя на взъерошенную гневную старуху. — Вы и его знавали?

Анна Борисовна сверкнула глазами на Петю, а тот, разломив бублик и запихнув кусок за щеку так, что она натянулась, словно изнутри приставили дуло револьвера, сказал:

— И Достоевского, и Наполеона, и князя Игоря. — Плюхнулся в хлипкое кресло с продранной обивкой и, дожевывая бублик, неожиданно пустился ругать перевод романа в «Неве», напирая на то, что хорошего перевода ждать и не приходится, поскольку дельных переводчиков нынче нет.

Это в мой огород, поняла Нина, чем-то я его раздражаю. Минут десять она выслушивала его желчные рассуждения с доброжелательным лицом, внимательно глядя в убегающие от встречного взгляда глаза, потом спросила вежливо:

— А вы какими языками владеете, Петр Авдеевич?

— А я, собственно, русским языком владею, — живо и нервно ответил он. — И, смею вас уверить, этого достаточно, чтобы понять, как переведен роман — хорошо или дурно.

Нина так же вежливо промолчала, а Петя еще долго продолжал говорить — нервно, с непонятною обидой неизвестно на кого, и чем дольше говорил Петя, тем острее чувствовал насмешку в ее вежливом доброжелательном взгляде, а вопрос, заданный ею вскользь и невинно, чувствовал затылком, как чувствуешь ненадежно повешенную тяжелую полку над головой. И от этого он распалялся и нервничал все сильнее, и все сильней ощущалась возникшая исподволь неловкость.

Он типичный демагог, думала Нина, это его призвание, и все человечество сильно провинилось перед ним. Переводчики виноваты, что переводят, скульпторы — что лепят, актеры — что играют, архитекторы — что строят… Вот напасть — как человек ничего не умеет, так во всем понимает и всех учит…

…Молчит, не снисходит до спора, изящный производитель духовных ценностей, думал он раздраженно. Брезгует плебеем — такая благополучная, гладкая, воспитанная… Таких выращивают в спецшколах папы-профессора и мамы-кандидатки… А мы ведь одного поколения… Как раз когда я, голодный и не присмотренный, ждал мать с ночного дежурства на телефонной станции, эту ухоженную девочку домработница везла на урок испанского. Это же видно, это прет из каждого ее жеста — элитарность чертова. Должно быть, самое сильное потрясение в жизни — когда на третьем курсе в университете вытащили кошелек из сумочки…