9 дней - Павел Сутин

Шевелев допил чай и сгорбился на пуфике, уперев локти в колени.

— У меня есть товарищ, Коля Литовцев, — сказал он. — В девяносто девятом он сильно поломался на Чегете. Три раза оперировали, был остеомиелит, Колька полгода ходил с аппаратом Илизарова. Но в конце концов восстановился. Ну, там — боли на погоду и после нагрузок… Но физически он восстановился полностью. До травмы он катался на лыжах лет пятнадцать, и любил это дело больше, чем жену. В Терскол ездил три раза за сезон. Так вот, физически он восстановился, а кататься перестал. Подломило.

* * *

— Вот такая история, — сказал Бравик.

— Интересное дело… — Гена свернул с Нахимовского на развязку к Варшавке. — Ты можешь мне сказать, почему Шевелев знает про Гариваса такие вещи, а мы нет?

— Он был там с ним — вот и знает.

— Мы дружили с Вовкой двадцать шесть лет. А он не рассказал нам, как чуть не погиб.

— Ты обижаешься на него, что ли?

— Вроде того, — признался Гена.

— У него была одна очень симпатичная мне черта: он делился только хорошим. Все плохое он оставлял при себе.

* * *

Ольга набрала сестру и сказала:

— Ленка, справку Вите напишут. Я вот подумала: а не нужно справку о прививках?

Лена ответила: нет, только обычную справку о том, что не противопоказаны занятия в плавательном бассейне.

— Но ты мне еще раз скажи: тебе все это не в тягость будет?

— Что ты глупости какие-то несешь, — сказала Лена. — Ну когда это мне Витюшка был в тягость?

— Тебе нужно по-человечески отдохнуть. Поэтому я спрашиваю.

— Все, хватит об этом, Оль, — сказала Лена. — У Витюшки отца не стало, а ты манерничаешь. Я все-таки твоя сестра, не говори глупости.

— Спасибо тебе. — Ольга вздохнула. — Я сейчас брать отпуск не могу, а Витьку надо обязательно увезти из Москвы. Чтоб были новые впечатления, чтоб поменьше вспоминал Вову.

— Оль, я все понимаю, не дура, — сказала Лена. — А Аркадий просто в восторге.

— Аркаша не возражает? Правда?

Лена засмеялась.

— Аркадий? Да он целый план составил: и в поход они пойдут, и под парусом, и рыбалка, и сто тысяч приключений.

— Ну ладно, — сказала Ольга. — Я тебе еще позвоню.

Она положила трубку.

— Ма! — позвал Витя из детской. — Бравик приедет, да?

— Не Бравик, а дядя Бравик, — громко сказала Ольга. — Откуда знаешь, что он приедет?

Она прошла в детскую. Витя собирал «лего», палас был усыпан деталями.

— Ты с ним по телефону говорила, — сказал он. — Я слышал. И Гена приедет.

— Не Гена, а дядя Гена.

— А Никон — дядя Никон?

— Да. Не надо фамильярничать со взрослыми.

— А и не да.

— Что еще за новости?

— А Васен говорит просто Никон.

— Это невежливо.

— А я Никону говорю «Никон», а он не обижается совсем.

— А Никон твой, который не обижается совсем, тебя распустил совсем.

— И все остальные мужики меня тоже распустили, да?

— Какие мужики?

— Папа так говорит про Гену и про себя. И про Никона. Что они все мужики. А я мужик?

— Нет.

— А кто мужик?

— Кто двух генералов накормил.

— И Никон генералов кормил?

— Не знаю.

— А Бравик?

— Не Бравик, а дядя Бравик.

— Кормил?

— Бравик не кормит генералов, он делает операции.

— Рассекает и ушивает.

— Это он тебе сказал?

— Он папе сказал.

— Когда?

— На Селигере. Когда в палатках жили. Папа сказал, что он лузер, а Бравик делом занят.

— И что Бравик?

— Бравик сказал, что он только рассекает и ушивает в нужном месте и в нужное время. Они у костра сидели, а я не спал. Васен спал уже, а меня комары ели.

— Кокетничает твой Бравик.

— Он не мой, а папин. А что такое «кокетничает»?

— Скромничает.

— А что такое «скромничает»?

— А что такое «демагог»?

— Болтун.

— Вот ты и есть болтун. Мой руки, кушать пора.

— Я не буду лапшу.

— Здрасьте!

— Я пиццу хочу.

— Хуже порчи и лишая мыслей западных зараза.

— Это как?

— Пицца — итальянская еда. А тебе полезно лапшу.

Ольга ушла на кухню и поставила на плиту кастрюльку с куриной лапшой.

* * *

Кухонный стол был завален распечатками.

— Беспорядок у тебя, — сказал Бравик. — Новую книгу начал?

Когда Гена начинал книгу, то забывал бриться и есть. «Издательский дом Владимира Панченко» выпустил восемь Гениных книг, ему платили столько, что хватало на жизнь. Но ежедневные «пятьсот строк» или иная норма Гене не давались — оттого, наверное, что в словесное дело Гена пришел не с филфака, а из городской клинической больницы номер шестьдесят четыре. Генино писательство протекало от озарения к озарению, и манера эта была какой угодно, только не профессиональной. Он начинал работать по восемь-десять часов кряду, только если увлекался. Тогда Гена пил кружками крепкий чай со смородиновым листом и иной раз делал по двадцать страниц в день. Работая, он сносил к столу справочники, путеводители, биографии и мемуары, раскладывал и наваливал их вокруг лэптопа амфитеатром.

— Не успел убраться, — сказал Гена, — до утра сидел. Искал все, что может быть связано с тем текстовым файлом. Забивал в поисковик те слова: «сто пятьдесят седьмой Имеретинский пехотный полк», «Шатилов», «Юферев», «Вишняк» и остальное. Каждое слово забивал в контексте «сто пятьдесят седьмой Имеретинский пехотный полк». В какой-то момент вылезла сноска на сайт Главного военного архива, там я все и нашел. И еще я вспомнил, кто такой Вишняк.

— Кто?

— Вовкин прапрадед. Вовка мне рассказывал про него лет пять назад. Он имел знак отличия Ордена Святого Георгия. Имя этого человека есть в Георгиевском зале Кремля. Я нашел «Хронику 157-го Имеретинского пехотного полка», там фамилия «Вишняк» встречается несколько раз. Унтер-офицер, отважно воевал в Кавказскую кампанию 1878 года. В 1885 году вышел в отставку и поселился в Одессе.

— Ну поселился, хорошо, — сказал Бравик. — И что?

— В Одессе жил Вовкин дед, Николай Иванович Шкуренко. Он умер в девяносто седьмом.