Леди Ладлоу - Элизабет Гаскелл

в голосе его слышалась неуверенность, как если бы ему очень хотелось принять предложение моего сына, но что-то мешало. Мой Уриан тогда вспылил и обвинил своего друга в трусости. «Я – трус? – воскликнул маленький француз, с достоинством расправив плечи. – Ты сам не знаешь, что говоришь. Если придешь сюда завтра в шесть часов утра, когда только начнет светать, я достану тебе гнездо скворца вон с той трубы». – «Но почему не сейчас, Клеман? – спросил мой Уриан, обнимая друга за шею. – Почему потом, а не теперь, когда нам так весело?» – «Потому что де Креки бедны, и моя матушка не может позволить себе в этом году купить для меня новое платье. Та труба старая, вся в зазубринах, и я непременно порву штаны и куртку. Зато завтра утром я надену старую рубаху и смогу забраться на нее». – «Но ты оцарапаешь себе ноги!» «Де Креки не боятся боли», – ответил мальчик, высвобождаясь из объятий и отходя на несколько шагов. Он держался гордо и невозмутимо, хотя был явно оскорблен, оттого что его назвали трусом, и раздосадован необходимостью признаться в причине своего отказа. Но Уриана было не так-то легко смутить: он что-то горячо говорил, с мольбой и любовью вглядываясь в лицо Клемана, хотя тот упрямо смотрел в землю, но вскоре приятели помирились, обнялись и пошли бродить по саду, погруженные в серьезный разговор, как взрослые мужчины.

Внезапно со стороны часовни, расположенной в дальнем углу большого сада, принадлежавшего иностранным миссиям, раздался колокольный звон, возвестив о начале службы. Скрестив руки на груди и опустив глаза, Клеман упал на колени, в то время как Уриан почтительно стоял рядом, погруженный в раздумья.

О, какая это могла бы быть крепкая дружба! Представляя себе Уриана, я неизменно вспоминаю и Клемана. Мой сын разговаривает со мной или что-то делает, в то время как Клеман увивается вокруг него и словно никого вокруг не замечает.

Да, чуть не забыла: на следующее утро Уриан еще не успел выйти из своей комнаты, как лакей мадам де Креки принес ему гнездо скворца.

Вскоре мы вернулись в Англию. Мальчики продолжали переписываться, да и мы с мадам де Креки время от времени обменивались письмами вежливости, а потом Уриан ушел в море.

После этого мне казалось, что жизнь моя закончилась. Не стану рассказывать вам всего, ограничусь лишь повествованием о де Креки. Однажды я получила письмо от Клемана. Я знала, что он глубоко переживает потерю друга, но ни за что не поняла бы этого из полученного письма: тон его был официальным. Бедняга! Думаю, ему было очень тяжело найти слова. Да и что он – как и кто-либо другой – мог сказать потерявшей сына матери? В мире принято выражать соболезнования, но, исходя из собственного опыта, могу сказать, что в такие моменты почтительное молчание может стать самым целительным из бальзамов.

Мадам де Креки мне тоже написала, и ее письмо не причинило мне боли или разочарования. В течение года-двух мы продолжали обмениваться письмами вежливости, время от времени оказывали друг другу кое-какие услуги и представляли своих друзей, но мало-помалу наше общение прекратилось, а потом случилась эта ужасная революция. Тому, кто не жил в те времена, трудно представить ежедневное ожидание новостей. Все мы чуть ли не ежечасно приходили в ужас от доходивших до нас известий об участи тех, кого большинство из нас знало как радушных хозяев, с теплом и гостеприимством принимавших нас в своих роскошных домах. Конечно, за красивой картиной бытия скрывалось немало грехов и страданий, но мы, гости из Англии, ничего этого не видели, и мне не раз приходила в голову мысль, что сама смерть с неохотой выбирает себе жертв в этой блестящей толпе моих добрых знакомых.

Единственный сын мадам де Креки был жив, в то время как после нашего расставания я потеряла троих из своих шестерых детей! Я никогда не считала, что всех ждет одинаковый удел – даже теперь, когда знаю, к чему привели все ее надежды, – я всегда говорила, что какова бы ни была участь каждого из нас, наш долг – смиренно ее принять.

Тот период был омрачен всеобщим унынием и ужасом. «Что же дальше?» – с этим вопросом мы обращались к каждому, кто привозил нам новости из Парижа. Где прятались все эти демоны всего несколько лет назад, когда мы танцевали, наслаждались вкусной едой и приходили в восторг от блестящих салонов и наших очаровательных парижских друзей?

Однажды вечером я в одиночестве сидела в парке Сент-Джеймс. Его светлость уехал в клуб с мистером Фоксом и другими друзьями, оставив меня со спокойной душой, полагая, что я приму одно из тех приглашений, что во множестве получила накануне. Но у меня не было настроения куда бы то ни было идти, поскольку это был день рождения моего бедного Уриана, и я даже не попросила слуг зажечь свечи, хотя за окном быстро сгущались сумерки. Я сидела и вспоминала о его мягком нраве и доброй любящей душе, о том, что часто бывала с ним строга, хотя так горячо его любила. А еще мне казалось, что я совсем позабыла его дорогого друга Клемана, который, возможно, нуждался в помощи в этом жестоком, утопавшем в крови Париже. Должна сказать, что я думала обо всем этом и в особенности о Клемане исключительно в связи с Урианом, и когда Фенвик принес мне записку, скрепленную печатью с оттиском хорошо известного мне герба, в тот момент никак не могла припомнить, где именно его видела. Я с минуту озадаченно смотрела на записку, а потом сломала печать. Я сразу же поняла, что это мне прислал Клеман де Креки. Там было всего несколько строк: «Мы с матушкой здесь, и я пребываю в растерянности в этой чужой для меня стране. Могу ли я просить вас принять меня всего на несколько минут?»

Записку доставила дама, в доме которой они остановились. Я пригласила ее в приемную и расспросила обо всем, пока слуги готовили мой экипаж. Мать с сыном прибыли в Лондон около двух недель назад. Дама не знала, кто они такие, и, как и другие представители ее сословия, судила о них по внешнему виду и багажу и в итоге пришла к выводу, что они очень бедны. Леди не покидала комнату с момента своего приезда, а молодой человек ухаживал за ней. Если ему было нужно куда-то ненадолго отлучиться, он просил хозяйку дома побыть неподалеку. Женщина понимала его с трудом, поскольку он