Тюльпан - Ромен Гари

Тюльпан сидел посреди чердака возле кровати на старом коврике. Четки замерли в его ослабевших пальцах. Блаженная улыбка освещала его лицо. Ему мерещилось неописуемое. Перед ним, где-то в пространстве, ночная бригада газеты «Глас народа» блуждала по глетчеру. Биддль кутался в новенькую тигровую шкуру; на Флапсе, Гринберге и Костелло была форма военных корреспондентов, совершенно изодранная и обгоревшая. Они медленно брели в безлунной ночи, стуча зубами, жались друг к другу, чтобы хоть немного согреться и не чувствовать себя такими одинокими.

— Биддль.

— Чего?

— Где ты взял эту шкуру?

— Купил в «Вулворте» за секунду до взрыва. Только я протянул продавщице деньги, как весь мир взлетел на воздух… — И, погладив мех, он с удовлетворением заключил: — Она мне досталась даром.

С минуту они тащились молча.

— За нами идет мамонт, — объявил Биддль.

— Все возвращается на круги своя, — пробормотал Гринберг.

Флапс остановился.

— Куда мы идем? — всхлипнул он. — Откуда? Почему мы здесь?

— Гоген, — веселился Биддль, — картина маслом.

— Я больше люблю Пикассо, — сказал Гринберг. — Он все предсказал.

— Что он предсказал? — спросил Флапс. — Кто такой Пикассо?

— Тип один, вроде Нострадамуса, — сказал Гринберг. — Пророк, которого немного трудно понять. Он все это предсказал в своих натюрмортах. Плуто, хороший Плуто. Лежать, лежать, Плуто. Хороший, хороший, хороший Плуто.

— Ненавижу людей, которые зовут своих мамонтов Плуто, — сказал Флапс.

И вдруг разрыдался.

— Господи, смилуйся надо мной! — ревел он. — Верни мне мои герани, мою канарейку на окне, розовых амуров на занавесках, верни мой табак и мои марки, мою теплую ванну и какао по утрам…

— Глупость, — заключил Гринберг, — все, что за двадцать веков христианство смогло дать человеку, — это глупость!

— Вижу межевой столб, — объявил Биддль.

— Ага! — обрадовался Гринберг. — Добрались. Наконец-то!

— Там написано: «Евреям вход воспрещен!»

— Пойдем отсюда? — предложил Гринберг. — Наверняка нам в другую сторону.

— Говори за себя, — вмешался Флапс. — Ну что? Мы пришли. До свидания, Гринберг.

— До свидания.

— Постойте, там еще есть надпись, на этом столбе, — сказал Биддль и прочел: «Negroes keep out»[35].

— Нельзя оставлять старину Гринберга одного, — решил Флапс. — Пошли дальше?

— Бессмысленно идти дальше, — сказал Костелло. — Можно проблуждать тысячелетия. Нам остается лишь околеть на месте от злобы, от голода, от унижения и презрения. Все человечество испарилось, и земля обрела наконец первозданную чистоту!

— Ну-ну-ну, — сказал Гринберг. — Не надо принимать все так близко к сердцу.

— Говорю вам, — вскричал Костелло. — Человечества больше нет!

— Но есть четыре жизни, которые соединило спасение! — констатировал Биддль, потирая руки от удовольствия, и прибавил: — У меня идея.

— Выкладывай.

— А если нам сообразить человечество на четверых, маленькое такое человечество, только для нас, со своими границами, своими «заокеанскими» колониями, своими учебниками истории, своей духовной миссией?

— Ха-ха! И правда, почему бы нет? — сказал Костелло. — Только на этот раз белыми людьми будем мы.

Они все брели в холодных сумерках. Биддль вдруг начал чесаться.

— У меня блохи, — заявил он. — Я хочу есть, мне холодно, и у меня блохи.

— Это хороший знак, — сказал Гринберг. — Скоро придем.

— Одна ласточка весны не делает, — прохрипел Костелло.

— Есть верные приметы, — сказал Гринберг. — Мы хотим есть, нам холодно, у нас блохи. Говорю вам: человечество выжило в катастрофе.

— Где же оно? — сказал Биддль. — Я ничего не вижу и не слышу, везде мрак и тишина.

Они протопали еще несколько тысяч лет.

— А мамонт все идет за нами, — сказал Биддль.

— Пугни его, — предложил Гринберг. — Брось в него камнем.

— Брысь! — рявкнул Гринберг. — Брысь! Лежать! Пшел! Не слушается.

— Не надо, — сказал Костелло. — Мамонт — это все, что нам осталось.

— Жаль, что нет больше газет, — вздохнул Флапс. — Хоть сенсацию сделали бы.

— «Специальный выпуск, — выкрикнул Биддль, — конец света!»

— Это не оригинально, — сказал Костелло.

— Может, и не оригинально, зато это первый раз, когда он действительно наступил!