Ты и я - Никколо Амманити

Мартышка подметал землю в дальнем конце двора.

Я наблюдал за ним с другой стороны улицы, спрятавшись за высоким мусорным контейнером. Взмахнув метлой, Мартышка вдруг замирал на несколько секунд, словно его отключали от сети.

Какой же я дурак, что не захватил мобильник и не могу теперь надуть Мартышку, как в прошлый раз. Я слишком задержался у бабушки. Привратник закончит работу еще только через два часа. А Оливия ждет меня.

Минут через пятнадцать появился инженер Качча, что живет на втором этаже. Потом из подъезда вышел Нихал с таксами и, остановившись у фонтана, стал разговаривать с Мартышкой. Они недолюбливали друг друга. Но у Мартышки был какой-то родственник, работавший в турагентстве, который поставлял местным сингальцам авиабилеты со скидкой.

Я так долго стоял за мусорным контейнером, что даже ноги заныли. Я проклинал себя за то, что не взял мобильник.

А в довершение всего появился еще и Джованни, почтальон. Большой друг Нихала. Все трое принялись что-то обсуждать, и конца этому не было. Несчастные таксы, которым не терпелось справить свои дела, в унынии смотрели на людей.

Все, хватит. Надо что-то предпринять. Заметят меня, значит, заметят, ничего не поделаешь.

Отойдя подальше, я перешел на другую сторону улицы и пробежал к высокой стене нашего дома — она сплошь, до самого верха заросла бугенвиллеей.

— И тут римляне рванули вперед… Что делать… — услышал я слова Мартышки.

— На этот раз они получили свое. Всем досталось. Ну ладно, пока… — сказал Джованни.

О Господи, уходит! Я схватился за бугенвиллею и укололся о шип. Стиснув зубы, влез на стену и свалился по ту сторону, в сад синьоры Бараттьери. Побежал к дому, моля Бога, чтобы никто не увидел меня, и, прижавшись к стене, остановился возле полуподвального окна Мартышкиной каморки. Оно оказалось приоткрытым.

Хоть тут повезло.

Я открыл его и полез внутрь, в темноту.

Свесился, держась за раму, и стал нащупывать ногами какую-нибудь опору, как вдруг почувствовал жуткое жжение. Еле удержавшись от крика, я рухнул на газовую плиту и оттуда плюхнулся попой на пол.

Оказывается, я попал ногой в кастрюлю с макаронами и чечевицей, которая стояла на потушенной горелке и остывала.

Потирая попу, я поднялся.

Чечевица разлетелась вокруг, словно взорвавшаяся бомба.

Ну и что же дальше? Если не убрать все это, Мартышка увидит и подумает, что…

Я улыбнулся.

Конечно, подумает, что цыгане снова забирались в его квартиру.

Я огляделся. Надо бы что-нибудь украсть у него.

Мое внимание привлекла статуэтка падре Пио, похожая на ракету, покрытая каким-то блестящим порошком, который менял цвет в зависимости от погоды.

Я взял статуэтку и уже хотел было уйти, но вернулся и открыл холодильник.

Фрукты, миска вареного риса и упаковка из шести бутылок пива.

Я взял пиво. Когда вышел из Мартышкиной сторожки, он все еще подметал двор и разговаривал с Нихалом.

Прихрамывая с ботинком в руке, я спустился по лестнице в подвал, повернул ключ и открыл дверь.

— Смотри. Я принес пи…

Статуэтка падре Пио выпала из моих рук и разбилась вдребезги.

Оливия лежала на моей кровати, раскинув ноги. Одна рука на подушке. Изо рта ручьем стекала на подбородок слюна.

Я невольно зажал руками рот.

— Мертва.

Все шкафы распахнуты, все ящики выдвинуты, вся одежда разбросана как попало, коробки выпотрошены. Возле кровати открытые баночки с лекарствами. Не отрывая глаз от сестры, я дотащился до дивана.

И схватился за голову. В висках стучало, в ушах гудело, глаза щипало.

Я так устал, еще никогда в жизни я не чувствовал такой усталости, каждая клеточка моего тела испытывала усталость и молила об отдыхе, глаза невольно закрывались.

Да, пожалуй, нужно поспать, совсем немного, хоть пять минут.

Я снял ботинок и лег на диван. Не знаю, сколько времени я лежал так, глядя на сестру и зевая.

Она казалась каким-то длинным темным пятном на голубой кровати. Я представил себе, как кровь застыла в ее жилах. Красная кровь, которая становится черной, твердой, как короста, и потом превращается в пыль.

Пальцы на руке Оливии вздрагивали, как лапы у спящих собак, когда им что-то снится.

Я постарался сфокусировать взгляд, глаза щипало.

Но я зевал. Все это мне только показалось.

Потом она шевельнула рукой.

Я вскочил, бросился к ней, стал трясти. Не помню, что говорил, помню только, что приподнял ее, обнял и подумал, что нужно вынести из подвала и что смогу подхватить ее на руки, словно раненую собаку, и пойти с ней по виа Альдрованди, по виа делле Тре Мадонне, аллее Бруно Буоцци…

Оливия еле слышно что-то произнесла.

— Ты жива! Жива! — пролепетал я.

Я не понимал, что она говорит.

Сунув руку под затылок, я приблизил ухо к ее губам, чтобы расслышать.

— Что? Что ты говоришь?

Она пробормотала:

— …снотворное…

— Сколько ты выпила?

— Две таблетки…

— Ты в порядке?

— Да. — Ей не удавалось держать голову прямо. — Намного лучше… У графини была тьма лекарств… Хорошие лекарства… Посплю еще немного.

Слезы застилали мне глаза.

— Хорошо. — Я улыбнулся ей. — Спи. Приятных снов.

Я опустил ее на кровать и укрыл одеялом.