Нефть - Марина Юденич

— Приятно слышать. Но я бы предпочел благодарности — обмен.

— Парень, мы говорим об Энтони Паттерсоне.

— Но ведь это он пожелал, чтобы ты допросил меня сегодня. С пристрастием.

— Скажем так, он поинтересовался, нет ли у меня на примете надежного и толкового парня в новой команде демократов.

— Пусть так. Но из этого следует, что у него была иная версия…

— Вероятно, была. Но что ты сейчас можешь предложить ему взамен?

— Возможно, что-то еще…

— Ты сукин сын, Стиви… Ты только что заверил меня, что в этом чертовом Колорадо взорвался какой-то псих, нажавший не на ту кнопку.

— Так и есть… Но — вдумайся, Марвин, — отправляясь на встречу с тобой, мог ли я знать, что сегодняшний наш паршивый пудинг оплатит не кто иной, как Энтони Паттерсон?

— Полагаю — нет. Нет. Не мог. Уверен, что не мог.

— Выходит, эта мысль пришла ко мне здесь и сейчас, в процессе того, как мы с тобой обсудили кое-что.

— Я понял, понял. Хочешь сказать, что если у тебя появится вдруг возможность вот так накоротке обсудить кое-что с Энтони Паттерсоном, твой паранормальный мозг родит что-то еще?

— Тебя собираются увольнять, Марвин?

— С чего ты взял, болван? Я — лучший. Мне нет замены.

— Ну, слава богу. Я счастлив. Честное слово — совершенно искренне счастлив.

— Засунь свое счастье в собственную задницу. Почему ты сказал эту мерзость сейчас? С чего в твоих чертовых гениальных мозгах родилась эта идиотская мысль?

— Все просто. Ты вдруг научился понимать быстро и излагать кратко. А раньше не умел.

— Скотина. Как ты понимаешь, с большей вероятностью я мог бы гарантировать тебе встречу с Господом Богом, притом прямо сейчас. О президенте мы даже не станем говорить — полагаю, ты видишь его раз пять на дню. Стив промолчал — Клинтона он видел раза два. На ходу, в плотном кольце сотрудников администрации, через головы охраны и плечо Дона Сазерленда, в темном коридоре возле ситуационной комнаты.

— Но я попытаюсь.

Стив и не сомневался. Он попытается. И попытка будет удачной. Дело было теперь за Доном Сазерлендом, а вернее — кем-то над ним, уполномоченным дать согласие на этот разговор. Но Стив уже был уверен, что все сложится. Он еще не успел проанализировать истоки этой уверенности. Просто — она была. Возможно, интуитивной. С интуицией у Стива были странные отношения — с одной стороны, он никогда не склонен был на нее полагаться, с другой — не сомневался в наличии, и признавал, что иногда интуитивное приходит раньше рассудочного. И не ошибается, притом.

1994 ГОД. МОСКВА

Движение… Кажется, это было безумно давно. В прошлом веке — уж точно. И отнюдь не в строгом календарном смысле. В прошлой жизни — было бы точнее, хотя, если вдуматься, каких-то 15 лет назад. Недавно мне попалось на глаза серьезное исследование, что-то на тему «лингвистические характеристики новой русской буржуазии». Стало даже интересно: чего уж мы такого наговорили на чью-то диссертацию. Прочла. Тихо выпала в осадок.

«Основа современного российского бизнеса — «движение». Это особый процесс, так сказать, осмысленная тусовка, на которой можно о чем-то договориться, чуть-чуть потереть, оценить пассажиров. Движение может происходить где угодно: в клубе, в ресторане. Но это не всегда конкретное скопище людей в теме. Например, фраза «пошло движение по «Силовым машинам» означает, что бизнесом этой корпорации начинают интересоваться или вокруг нее что-то вертится, происходит. Движение отслеживают все, потому что тот, кто вовремя подсуетился, может получить «воздух» (прибыль), а те, кто прошляпил, рискует «попасть». Движение во многом зависело от государства: чиновников, силовых структур, разного рода лоббистов».

Немедленно рисовалось что-то масонское. Организованное и законспирированное. Тайное. Могущественное. Смеюсь от души. Но в какой-то момент понимаю — в сущности, так и было. Просто никто этого не понимал и — понятное дело — не формулировал. Внешне и по форме — движение было веселым, необременительным занятием, отдыхом, развлечением, переходящим зачастую в обычный русский загул. Кто и когда первым назвал процесс «движением», я сейчас сказать не берусь. В том же лингвистическом исследовании историческую периодизацию новой русской буржуазии связали с терминологией. С тем, к примеру, как в разные времена люди в России, занятые первичным накоплением капитала, определяли свое занятие. Вначале — утверждали исследователи — была «тема». Бизнес появлялся совершенно на пустом месте — вокруг не было ничего. И это начало было благоприятным. Для всех рискнувших. 700 % прибыли считались нормальным показателем. И в принципе, можно было браться абсолютно за все и делать деньги.

Тогда и появилась «тема» — как определение любого дела, способного принести хорошую прибыль. Вокруг «тем» — собственно — и сложилось движение. Впрочем, таковым было содержание. Вероятно, до сих пор не вполне осознанное самими участниками. Форма была обыденной до банальности.

Некоторое количество — от десяти до пятнадцати, иногда — больше, молодых московских предпринимателей в пятницу вечером ехали ужинать. Вернее, впрочем, будет сказать — начинали ужинать. Как правило, в ресторане «Токио» — одном из первых японских в Москве. Рассказывали, будто его открыл настоящий японец, долгое время живший в Союзе по причине собственного членства в рядах коммунистической партии Японии. Партии закончились, изрядно обрусевший японский коммунист трансформировался в удачливого московского ресторатора. Японская пунктуальность и педантичность, доходящая до занудства, сослужила ему и ресторану добрую службу — в «Токио» всегда все было по-честному, безупречно по-японски: свежую рыбу, парное мраморное мясо, приправы, рис и водоросли для суши по воздуху доставляли из Японии, японские повара — «тэпан-яки» и основательно обученные ими русские подмастерья готовили, как полагалось, прямо перед клиентами на раскаленных металлических плитах. И даже официантки, одетые в непривычные тогда еще кимоно, были азиатками. Это был тоже довольно талантливый ход коммунистического японца — девушек выписывали из Бурятии или Калмыкии, разумеется, обучали самым строгим и правильным образом. Но все равно выходило дешево и — что называется — сердито, к тому же не возникало языковых проблем. И абсолютно вписывалось в стиль заведения.

И только метр в «Токио» был подчеркнуто европейским, вероятно породистым московским евреем, похожим, однако, одновременно и на французского аристократа, и на итальянского, и на испанского. И не на аристократа даже — потомственного дворецкого, в десятом колене живущего бок о бок с наследственной знатью, потому не только впитавшего политес на генетическом уровне, но и унаследовавшего фамильное хозяйское сходство. Новеньким — тем, кто только приближался к движению, но пока еще не был вполне своим, старшие товарищи настоятельно рекомендовали оставлять метру как минимум сотню долларов на чай. Дабы запомнил и — хотя бы мысленно, для начала — причислил к клану. Был здесь, разумеется, и более прагматичный смысл — свободных столиков, не говоря уж о кабинетах, вечером в пятницу в «Токио» было не сыскать. Итак, пятничные движения начинались, как правило, в «Токио». Случались, впрочем, русские пятницы — тогда ехали в Камергерский, в подвальчик, где подавали знаменитый на все движение борщ с пампушками. Или — грузинские — в «Пиросмани». Выбор был невелик, ибо движение было уже довольно разборчиво в еде и питье.