Акулы из стали (сборник) - Эдуард Овечкин

Одна из первых наук, которую проходят курсанты военно-морского училища, – морская практика. Нет, есть ещё строевая подготовка и изучение всяческих уставов, но их мы рассматривать не будем, потому как овладение строевыми приёмами на месте и в движении является крайне несущественным научным знанием для получения гордого звания «военный моряк». То ли дело – вязание морских узлов, прокладывание курсов по карте транспортиром, параллельной линейкой и рейсфедером… Ну не рейсфедером, конечно, а карандашом, но больно уж слово красивое, не мог не вставить. А ещё управление шестивёсельным ялом веслом, рулём и парусом, постижение науки, как правильно пописать из шлюпки и пользоваться парусиновым ведром. Ну вот вы можете представить себе моряка, который не умеет правильно поссать в шлюпке? Я – нет.

Для кафедры морской практики в Голландии был отведён отдельный дом на самом берегу моря, прямо за шлюпочным причалом. На первом этаже был огромный шлюпочный ангар, в нём чинили снасти и ухаживали за самими шлюпками, и пахло там… Ой, даже не знаю, как и описать этот запах снастей и шлюпок. Это запах моря, пиратов и отчаянной романтики. Да. Именно так. А на втором этаже было несколько кабинетиков для преподавателей и огромная аудитория для роты численностью в сто человек. В ней не было никаких новомодных наворотов типа парт, стульев и прочих излишеств буржуазной жизни, а были длинные деревянные столы, лавки, и картины морских сражений перемешивались с морскими картами и стендами с такелажем на стенах. Ох, учился бы и учился в такой аудитории, вот честное слово, до чего там всё дышало вот этим вот морским духом.

А ещё преподаватели. Ну вот какие преподаватели могут быть на кафедре марксизма-ленинизма или, например, паропроизводящих установок? Да, они, безусловно, с погонами и тоже офицеры. Но. Они больше профессора, доценты и кандидаты наук, что, безусловно, вызывает чувство глубокого уважения у меня сегодняшнего, но не вызывало чувства «ах-х!» в семнадцать лет. А вот преподаватели на кафедре морской практики – они больше морские офицеры, чем профессора, если вы понимаете, о чём я.

– Я вам настоятельно ракомдую внематочно меня слухать, ибо слова мои есьм ссуть, которая сделает из ваших дрожащих земельных душонок настоящие солёные военно-морские полосатые нутры!

Говорил это нам худощавый капитан второго ранга с густыми чёрными усами, глубоким, хорошо натренированным баритоном прямо из груди. Его, кстати, так и называли – Ракомдую, чем он, кстати, очень гордился.

Говорил он это и ходил вдоль рядов широкими шагами, заложив руки за спину, и голос его громыхал где-то вверху над нашими склонёнными над картами головами. Эх, что за дивная была наука прокладывать курс по карте карандашом и линейкой по выданной тебе бумажке с заданием.

– Ой, – как-то сказал рядом со мной Вова.

– Что такое, тащ йуный моряк? – поинтересовался Ракомдую.

– А у меня это… море кончилось… И я, как бы, две мили хуярю по берегу уже! Ой, – ещё раз покраснел Вова за слово «хуярю».

– Во-о-о-от! – радостно смеялся усатый капитан второго ранга. – Запомните, кильки волосатые: море ни-ког-да не кончается! Ни. Ког. Да. Жизнь – кончается. Любовь – кончается. А море – оно не кончается! И «как бы» – это слово-паразит. Если тебе кажется, что хуяришь по берегу, то так и говори: «Хуярю по берегу, капитан!» Что за растекания тут мыслью по древу?

И ещё у него был излюбленный приём для борьбы со сном. Во время курса молодого бойца даже его грохочущий голос не мешал спать, поэтому в абсолютно произвольный момент лекции он говорил шёпотом: «Всем, кто меня слышит, – сидеть!» И потом орал: «Смирно!» Знаете, какие смешные эти семнадцатилетние юноши, которые только что спали на деревянных лавках, положив лица на деревянные столы, а сейчас вскакивают по стойке смирно? У них ошалелые глаза, отпечатанные крабы (кокарды по-морскому) на лицах, и они пытаются ровно стоять на затёкших ногах, отчего похожи на зомби, только милых, а не страшных.

– Эх, галубы вы мои, – радостно вздыхал Ракомдую, – вы даже не представляете себе, сколько у меня для вас работы в шлюпочном ангаре!

А потом началась, собственно, и сама практика. Ох, ребята и девчата, мне даже немного жалко вас сейчас стало, если вы никогда не гребли на шестивёсельном ялике и не рассекали на нём под парусом акватории морей в команде из задорных, весёлых парней с горящими от переполняющей мозг романтики глазами! Если вы не переворачивались на нём и не дышали тяжело, улёгшись на парус, чтоб не утонуть, не ели тушёнку из банок, зажав весло под мышкой, и не передавали из рук в руки буханку хлеба, отламывая от неё ломоть себе. И это чувство, когда хочешь отломать себе горбушку тёплого, мягкого хлеба с брызгами соли побольше, но и товарищам оставить достаточно считаешь своим необсуждаемым долгом. Дуализм, мать его, в самом что ни на есть материальном его проявлении, а не всякие книжные философии! А на корме при этом сидел Ракомдую и смеялся, смотря на вас, щурясь на солнце, и приговаривал: «Жуйте! Жуйте, блядь! Запомните главное правило моряка в море: медленно жуй, пусть работают скулы – мы же дети, а не акулы».

И так смешно было слышать это выражение от целого капитана второго ранга, у которого, если присмотреться, уже седина пробивалась в его иссиня-чёрных усах.

– Ну что, набили утробы? Отставить расслабляться! Море вас ждёт!

И мы, флотилией шестивёсельных бригантин под парусами, дружной, но немного хаотичной стайкой мчались в самое что ни на есть открытое море. Выходили за Константиновский равелин и шпарили до тех пор, пока города-героя уже не было видно. А там причаливали к песчаному берегу и, раздевшись догола, купались в синем-синем море, которому не было конца и края, сколько ни греби хоть кролем, хоть брассом. И пьянящее чувство свободы какой-то непонятной – ведь ты же в армии, – дисциплина и распорядок дня, а тут в душе такое щекотание, что просто смеяться хочется, как на выступлении Олега Попова в десять лет. И ещё такое странное чувство, которое ты не можешь описать словами, потому что ты же ещё пацан совсем, и слов таких, может, даже и нет в твоей голове. Вернее, слова-то есть, но нет понимания, к чему их привязать, слова-то эти.

– Ну что, так хорошо, что даже баб не нужно?! – кричит с берега Ракомдую.

А, точно, вот же оно как описывается, это странное для семнадцатилетнего организма чувство!

– Почувствуйте, сынки! Почувствуйте! Это – и есть море! Это – и есть ваша работа и призвание, если повезёт! Всё остальное – вторично!

А на обратном пути мы устроили регату, самую настоящую, со всеобщим почтением в качестве главного приза. И шлюпка наша с Ракомдую в качестве старшего на борту, скажем так, несколько отставала от остальных. То ли галсы мы не так лихо закладывали, то ли парусом не так ловко орудовали.

– Э, каракатицы! – заорал Ракомдую с кормы. – Вы что имеете мне сказать, что старший практики посмеет прийти не первым и не будет сегодня овеян славой?

– Не-е-е-ет, – пищали мы, но не совсем понимали, что же нам делать, дуть в парус, что ли?

– А давайте «бабочку»? – неожиданно предложил Вова.