Смотритель. Барчестерские башни - Энтони Троллоп

– Я сделаю все, что вы мне посоветуете, сэр, – ответил Берти.

– Я больше ничего не собираюсь советовать. Время советов прошло. Я могу только приказать, чтобы вы покинули мой дом.

– Сейчас же? – осведомился Берти, и его простодушный тон лишил пребендария возможности ответить ему с достоинством.

– Этого папа не требует, – сказала Шарлотта. – То есть мне так кажется.

– Тогда завтра? – предложил Берти.

– Да, сэр, завтра! – сказал его отец. – Вы покинете этот дом завтра.

– Хорошо, сэр. Поезд в четыре тридцать – это достаточно рано? – И Берти кончил отделывать изящный сапожок мисс Торн.

– Можете убираться как, куда и когда угодно, при условии, что вы покинете мой дом завтра. Вы опозорили меня, сэр! Вы опозорили себя, и меня, и ваших сестер!

– Во всяком случае, сэр, я рад, что не опозорил мою мать, – сказал Берти.

Шарлотта еле удержалась от улыбки, но пребендарий только еще больше нахмурился. Берти превзошел себя, набрасывая нос и рот миссис Прауди.

– Вы бессердечный негодяй, сэр! Бессердечный, неблагодарный, никчемный негодяй. Я отрекаюсь от вас. Вы моя плоть и кровь, с этим ничего не поделаешь, но больше я вам не отец и вы мне не сын!

– О папа! Вы не должны… вы не можете так говорить! – вмешалась Шарлотта.

– Могу и говорю! – ответил отец, вставая. – А теперь покиньте эту комнату, сэр!

– Погодите! – воскликнула Шарлотта. – Почему ты молчишь, Берти? Эта твоя манера держаться сердит папу еще больше.

– Приличия и благопристойность для него не существуют, – сказал пребендарий и вдруг закричал: – Убирайтесь вон, сэр! Вы слышите, что я вам говорю?

– Папа, папа! Я не позволю вам так расстаться. Я знаю, что после вы будете жалеть! – воскликнула Шарлотта и, подойдя к отцу, сказала шепотом: – Разве он один виноват? Подумайте. Мы сеяли, нам и жать. И ссориться нам между собой бесполезно.

Она кончила шептать, а Берти завершил турнюр графини, который он нарисовал с таким искусством, что казалось, будто турнюр покачивается из стороны в сторону, точно как в натуре.

– Отец сердится на меня сейчас за то, – сказал Берти, на мгновение подняв голову, – что я не женюсь на миссис Болд. Ну что я могу тут сказать? Да, я на ней не женюсь. Во-первых…

– Это неправда, сэр! Но я не стану с вами спорить.

– Только что вы сердились потому, что я молчал, сэр, – заметил Берти, принимаясь за младших Лукелофтов.

– Перестань рисовать! – сказала Шарлотта, подходя к нему и выхватывая листок из-под его руки. Но карикатуры она сохранила и показывала их впоследствии друзьям Торнов, Прауди и Де Курси. Лишенный этого занятия, Берти откинулся на спинку стула и ждал дальнейших распоряжений.

– Пожалуй, Берти действительно лучше всего уехать немедленно, – начала Шарлотта. – Даже завтра. Но, папа, давайте обсудим это вместе.

– Если он уедет завтра, я дам ему десять фунтов и банкир в Карраре будет выплачивать ему по пять фунтов в месяц, пока он там останется.

– Что же, сэр, это будет недолго, – сказал Берти, – так как месяца через три я умру голодной смертью.

– Но ему нужен мрамор, – сказала Шарлотта.

– На три месяца мне хватит того мрамора, что есть в мастерской, – ответил Берти. – Браться за что-нибудь крупное, имея такой ограниченный срок, нет смысла. Разве что высечь себе надгробный памятник.

Однако окончательные условия оказались более мягкими, и пребендария заставили пожать сыну руку и пожелать ему спокойной ночи. Доктор Стэнхоуп отказался пить чай наверху и распорядился, чтобы дочь принесла поднос ему в кабинет.

Но Берти отправился наверх и провел очень приятный вечер. Он закончил Лукелофтов, изобразив их декольте не в строгом согласии с хорошим вкусом, чем привел сестер в восторг. Заметив, что буря пронеслась, он постепенно признался, что просил руки миссис Болд без особой пылкости.

– Короче говоря, ты вообще не делал ей предложения? – сказала Шарлотта.

– Ну, она поняла, что может получить меня в мужья, если пожелает.

– И не пожелала, – заметила синьора.

– Ты предал меня самым бессердечным образом, – сказала Шарлотта. – Наверное, ты вдобавок рассказал ей про мой план?

– Да, как-то так получилось. Не все, конечно, но большую часть.

– На чем наша пылкая дружба и кончается, – продолжала Шарлотта. – Но теперь это уже не важно. Вероятно, мы все скоро вернемся на Комо.

– Давно пора, – сказала синьора. – Меня уже тошнит от черных сюртуков. Если этот мистер Слоуп еще раз сюда явится, я погибну.

– По-моему, это ты его погубила, – поправила Шарлотта.

– А второго моего черносюртучного обожателя я собираюсь с самым примерным бескорыстием преподнести другой женщине.

На следующий день Берти, верный своему слову, собрал вещи и уехал с поездом в четыре тридцать; в кармане у него было двадцать фунтов, впереди его ждали каменоломни Каррары, и на этом мы с ним прощаемся.

На другой день после отъезда Берти, в двенадцать часов, миссис Болд, также верная своему слову, с трепещущим сердцем робко постучала в дверь дома доктора Стэнхоупа. Ее сразу же провели в малую гостиную, раздвижные двери которой были плотно закрыты, так что Элинор не пришлось раскланиваться с теми, кто сидел в большой гостиной. На лестнице она, к большому своему облегчению, тоже никого не встретила.

– Это очень любезно с вашей стороны, миссис Болд, очень любезно, особенно после того, что произошло, – приветствовала ее синьора с самой милой своей улыбкой.

– Ваше письмо было написано так, что я не могла не прийти.

– Да, конечно. Я старалась заставить вас повидаться со мной.

– Ну что же, синьора, я здесь.

– Как вы холодны со мной! Но мне остается только смириться. Я знаю, вы считаете, что у вас есть основания сердиться на всех нас. Бедный Берти! Если бы вы знали все, вы не сердились бы на него.

– Я не сержусь на вашего брата, нисколько не сержусь. Но, надеюсь, вы позвали меня не для того, чтобы говорить о нем?

– Если вы сердитесь на Шарлотту, это еще хуже, потому что во всем Барчестере у вас нет более верного друга. Но позвала я вас действительно не для того, чтобы говорить о них. Пожалуйста, миссис Болд, пододвиньте свой стул поближе ко мне, чтобы я могла вас видеть. Так нелепо, что вы сидите далеко.

Элинор послушно пододвинула свой стул к кушетке.

– А теперь, миссис Болд, я скажу вам то, что вы, возможно, сочтете большой вольностью, но я убеждена, что поступаю правильно.

На это миссис Болд ничего не ответила и только почувствовала большое желание задрожать. Она знала, что синьора не поклонница приличий, и то, что представлялось ей