О, Мари! - Роберт Енгибарян

Девушка ошарашенно смотрела на меня. В глазах у нее заблестели слезы.

– Регина, у вас есть семья?

– Пожилая мама и сестра-студентка. Папа давно умер, а мой жених, с которым мы дружили со школьной скамьи, ушел после моего ареста.

– Какой срок вам определили?

– Пять лет, три я уже отбыла.

– Понятно. Я постараюсь вам помочь.

– Не надо. Мне нечем ответить.

– Человеческая благодарность – лучший и самый дорогой ответ.

– Товарищ капитан! Товарищ капитан!

– Иду, Тимофей Петрович, иду!

Снова повернувшись к Регине, поймал ее удивленный взгляд. Я подмигнул ей, улыбнулся и вышел из зала.

– Что, Давид, глаз положил на эту немку-училку? Да ну, кожа да кости! Смотри, какие у нас девушки – двумя руками не обхватишь!

– Тимофей Петрович, дорогой, жалко ее. Заблудшая душа. Правду ищет, а это до добра не доведет.

* * *

Середина апреля. По словам старожилов, весна наступила в этом году довольно рано. Бескрайние просторы степи покрылись разноцветными бутонами. Море цветов до горизонта… жаль, что холода начинаются уже в начале сентября. Может, идея освоения этих земель не такая уж бредовая, как показалось мне зимой? Я с удовольствием подумал, что месяца через два полностью завершу работу по этому делу и представлю обвинительное заключение на утверждение прокурору. Может, тогда мне удастся вновь перебраться в Москву?

Как всегда по воскресеньям, позвонил из конторы совхозной администрации домой. Обычно я по нескольку минут говорил сначала с мамой, отвечая на вопросы о том, как я живу и чем питаюсь; затем к телефону подходил отец и интересовался моей работой и тем, что происходит вокруг меня; потом, если брат был дома, обсуждали его дела.

Почувствовав скрытую тревогу в голосе матери, я насторожился. Через пару минут к телефону подошел брат и начал быстро и сумбурно что-то рассказывать. Я перебил его, попросив заткнуть фонтан и позвать отца.

– Папа в ванной. В следующее воскресенье с ним поговоришь. Ну все, пока, – брат положил трубку.

Немало удивленный таким ответом, я продолжил заниматься обычными воскресными делами. Отдал белье в стирку – мать девушки-официантки, с которой встречался водитель Тихон, за умеренную плату два-три раза в неделю убирала наш дом и стирала вещи, дополнительно к этому я договорился с ней о глажке моей одежды. Потом баня, обед, ужин, чтение. Ночью, как обычно, послушал «голоса» и улегся спать, но через час, как ужаленный, вскочил с постели. Что-то случилось с папой! Не мог он пробыть в ванной так долго, зная, что я всегда звоню именно в это время.

Всю ночь я ни на минуту не сомкнул глаз, лихорадочно гадая, что могло случиться с отцом. С трудом дождался десяти часов: с учетом разницы во времени дома было восемь утра. Пошел в совхозную администрацию, попросил телефонистку соединить меня с родительской квартирой. Никто не брал трубку. Подождал до одиннадцати – в Ереване настало девять утра и начался рабочий день – и дал телефон секретариата отцовского журнала. Трубку сняла Офелия – ответственный секретарь.

– Офелия, добрый день, это Давид. Хотел поговорить с отцом.

– Здравствуйте, Давид. К сожалению, его нет на месте.

– Офелия, скажите, что случилось? Я уже несколько дней не могу с ним поговорить.

– Давид… в общем, ваши велели не говорить, но мне неудобно врать. Папа в больнице – проходит обычную диспансеризацию.

Через два часа я опять помчался в администрацию и попросил соединить меня с заместителем прокурора Игорем Барабашевым, с которым мы часто общались.

– Игорь, с моим отцом что-то случилось. Я тебя очень прошу, мне нужно на неделю домой.

– Старина, эти вопросы не я решаю, поговори сам с прокурором.

– Послушай, если он откажет – а скорее всего, он откажет, потому что никаких серьезных аргументов у меня нет, – ты сам понимаешь, чем все закончится. Я все равно уеду, и мне это выйдет боком. Прошу, друг, помоги.

– Подожди-подожди, а зачем тебе сейчас срываться в такую даль? Может, подождешь немного, выяснишь что к чему?

– Знаешь, Игорь, я чувствую, что должен ехать. На душе тревожно. Пожалуйста, скажи прокурору, что мне это очень-очень было нужно.

* * *

Через двадцать минут мы с ребятами уже мчались в Курган, от которого наш поселок находился в семистах километрах. Поздней ночью сел в первый же поезд до Челябинска. Утром первым самолетом кавказского направления улетел в Минводы. Оттуда первым встречным рейсом – в Тбилиси, после на машине – в Ереван. Тринадцатого апреля в полдень, почти после двух суток беспрерывной езды и перелетов, был уже дома. Возле нашего подъезда стояли молодые парни в черных сорочках. Прямо передо мной вынесли гроб и установили перед подъездом, что означало: в этом доме траур.

Я сразу все понял. Ничего и никого не замечая, взбежал на четвертый этаж. Навстречу вышел брат, мы обнялись и стояли так несколько минут. Рыдания душили нас. Потом я пошел искать маму. Она, постаревшая лет на десять, с опухшим от слез лицом, сидела посреди гостиной в окружении родственниц, на голове черная прозрачная вуаль. Жестом пригласила меня присесть рядом. Я обнял ее. Увидев меня, женщины так громко расплакались, что у меня перехватило горло. Младшая тетя Тереза, любимица отца и всей нашей семьи, в двадцать три года потерявшая на войне мужа – артиллерийского офицера, – упала в обморок. Мама безмолвно, с окаменевшим лицом, продолжала смотреть в пол.

– Потеряли мы, сынок, нашего папу, – очень тихо произнесла она через несколько минут. – Скончался вчера от обширного инфаркта. Я была рядом. Мы с ним о многом говорили, в основном о тебе, о Мари, о ребенке, все гадали, что с вами будет дальше. Папа утверждал, что выйдет из больницы, поговорит с Мари и убедит ее в том, что ваша разлука бесполезна и бесперспективна. А через секунду закрыл глаза навечно. Но как ты узнал, что он умер? Так быстро приехал… Мы очень переживали, что ты на похороны отца не успеешь.

– Не знаю, мам. Сердце подсказало. Я уже два дня в дороге.

– А почему в военной форме?

– Чтобы без проблем достать билеты, а то по всем направлениям они уже месяц назад проданы. Мама… не могу поверить, что отца нет!

– Его сейчас привезут из больничного морга… тогда поверишь, – вздохнула мама.

Похоронили отца на городском кладбище рядом с его матерью, бабушкой Сатеник. Там же, на горстке земли, привезенной из братской могилы, стоял обелиск в честь моего дяди, погибшего в девятнадцать лет под Веной. Вот и ушел из жизни, не успев постареть, мой мудрый, добрый папа. Ему выпала доля родиться прямо перед Первой мировой войной на этом бесконечно несчастном клочке земли, бывшем когда-то частью великого государства Армения, и пережить все безумства большевистского кошмара, но сохранить самое ценное – жизнь, человечность и доброту. Он женился на дочери репрессированного «врага народа», что в те годы являлось практически гражданским подвигом, создал семью и продолжил свой род. Поставил на ноги шестерых племянников – моих двоюродных сестер и братьев, отцы которых погибли на войне. Казалось бы, ничего особенного! Но именно он, добрый и отзывчивый, сеющий разум и доброту, проповедующий идею о бесценности человеческой жизни и вредности любых крайних идеологий, стал для меня образцом настоящего человека. Я часто вспоминал его слова: «Сын, не пытайся объяснить действия человека его национальностью или религией. Все люди мира делятся на две категории: добрые и порядочные, составляющие большинство, и недобрые и непорядочные. И поверь мне, последних гораздо меньше».