Мертвые пианисты - Екатерина Ру

Впрочем, через месяц дорога стала гораздо легче. Весь необходимый маршрут закрепился в сознании, вместе с маленьким альтернативным крючком сквера. Необходимость в указателях начала отпадать. И Надя даже не особенно переживала, заметив, что объявление о чистке крыши от сосулек наконец-то сняли. Теперь можно было немного расслабиться, даже подумать о музыке.

К середине июля Надя полюбила свои утренние одинокие прогулки до школы. Все чаще поднимала голову, смотрела, как окна тянущихся мимо домов постепенно наполняются днем. Как вялые электрические огни в квартирах гаснут, и внутренности комнат исчезают за бликами стекол. Смотрела, как небо все больше наливается полупрозрачной белизной — ослепительной, знойной, ниспадающей легкими крупными складками. Как беспокойные голуби прокалывают острыми крыльями утренний сонный воздух. И распространяют в нем множество патогенных микробов.

Надя шла и внутренне играла на пианино. Внутренняя музыка лилась свободно, громко, полнозвучно. Смешивалась с кружащими улицами. Приходя в музыкальный класс, Надя садилась на «изюмную» табуретку и тут же подхватывала внутренний поток руками. А Юлия Валентиновна вздыхала, качала головой и недовольно поджимала морковный рот:

— С начала, Завьялова. Начинать надо с начала, а не с середины. Давай заново.

И все начиналось заново: гаснущие электрические огни, полупрозрачная белизна неба, кружащие голуби. Звуки становились еще больше, сильнее, словно налетали на невидимый заоконный город, захлестывали, топили в себе.

Надя продолжала меняться, продолжала свое странное медленное пробуждение. Словно через музыку в ней росло чувство сопричастности жизни. Надя все отчетливее ощущала, что окружающие ее улицы, наполненные фортепианными звуками, — это она сама. И фортепианные звуки — это тоже она. Все вокруг живет, звучит, движется, перетекает. Все неделимо, взаимосвязано, и Надя — часть этого большого сложного мира. Надя — гостья на празднике жизни. Потому что ее тоже приглашали на этот праздник, не только всех остальных. Не только детей, с веселыми криками бегущих эстафету в актовом зале. И Надя вовсе не на краю этого праздника, она в нем, внутри, в самом центре. Вот же она, кружится в потоке баховской Фантазии до минор. Или вот сейчас застывает в «Слезе» Мусоргского, медленно скатывается вместе с ней на пол. Она тут, в этом мире. Она вовлечена во все, что происходит вокруг. И от этой мысли внутри становится тепло, душисто и липко, словно рассыпаются перележавшие на солнце виноградины. Зеленые, полупрозрачные — как Надины глаза.

Но вместе с праздником пробуждения приходило что-то еще. Что-то горькое и неотвратимое. Неотрывно связанное с раскрывающейся полнотой чувств. Будто обратная сторона медали. Тяжелая густая тишина, нависшая в неубранном после веселья зале. Надя не сразу поняла, что это. Начала догадываться только первого августа, в последний день занятий перед отпуском Юлии Валентиновны. В то утро Надя увидела на тротуаре рядом с «Ароматным миром» мертвого голубя. Зачем-то остановилась, склонившись над птичьим телом, несомненно кишащим болезнетворными бактериями. По крайней мере так сказала бы бабушка. Надя замерла над приоткрытым клювом, остановившимся желтым глазом, иссохшей сизостью крыльев. И спустя несколько секунд вздрогнула, неожиданно осознав, что в смерти голубя как будто видит собственную смерть.

Влившись в цветущую, горячую кровь жизни, Надя стала видеть собственную смерть повсюду — во всех смертях. И рассыпавшиеся внутри Нади виноградины трескаются, и сквозь их лопнувшую кожицу просачивается мякоть, слегка тронутая удушливо-сладким разложением.