Отчаянная осень - Галина Щербакова

Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох! Чтоб ты сдох!» Мишка шел, слова эти шли рядом, множились, окружали, определяли темп шагу: «Чтоб-ты-сдох, раз-два-три… Чтоб-ты-сдох, раз-два-три…» Почему он не сдох в детстве?

Мама любит рассказывать, как он болел. Какая-то навязчивая тема. Как головку не держал… Как на ножки не становился… Какой он весь истыканный шприцами, какой отсосанный банками… Мама рассказывает и смеется, теперь особенно часто смеется… А ведь ему надо было умереть… Неужели она не могла понять, что если так у него все было плохо, то надо было его бросить, бросить, а не тащить в жизнь, где ему скажут: «Чтоб-ты-сдох!» Потому что сейчас он понимает: у него все равно нет другого выхода, жизнь в нем кончилась. Это истыканное, нафаршированное антибиотиками и сульфамидами тело идет сейчас по улице, его даже сложно будет убить, такое оно сейчас вылеченное, но ведь зачем оно ему?

А Марина перешивала себе платья. В старом мамином узле оказалось много стоящих тряпок. Бархатный костюмчик, вытертый на локтях и сзади. Долой длинные рукава! Поворачиваем юбку на девяносто градусов, убираем потертость в швы! А сколько у мамы оказалось кружев! Обшить ими черное платье, как в последнем журнале мод, и шагай на коктейль, если позовут. Хуже было с обувью. У мамы была маленькая нога. Но Марина обежала все дешевые распродажи, нашла черные туфли на хорошем каблучке на все случаи жизни. И сейчас она строчила и пела эту модную песню про рыбку и три желанья:

Три желанья, три желанья…

Нету рыбки золотой…

Услышала, как пришел Мишка.

– Сейчас будем обедать! – закричала ему.

Перекусив нитку, она пошла на кухню разогревать суп и котлеты. Сын сидел в прихожей на деревянной табуретке, опустив длинные руки почти к самому полу.

– Ты чего? – удивилась она.

– У нас нет водки? – спросил он.

Она умела все. Делать уколы подкожно, внутримышечно и даже внутривенно. Она знала, как массировать сыну ступни, чтоб у него прошла головная боль. Она наизусть помнила, какое из тысячи лекарств давать до, а какое после еды. Она знала целебные свойства уксуса, корок от граната, ореховых перегородок, это уже не говоря про разные мумие и элеутерококки. Все знала, все умела, все помнила. Она захватывала пипеткой точное количество капель – можно было не перепроверять. Она на глазок определяла вес учебников, потому что ему нельзя было носить тяжести. Она научилась разрезать их на части и переплетать, чтобы он не надорвался.

Водка всегда была у нее в доме. Потому что она верила в силу водочных компрессов.

– Что с тобой? – закричала она и кинулась сыну почти в ноги, хватая за несчастно повисшие длинные руки.

– Почему я не сдох? – спросил он ее. – Почему я не сдох?

Марина шла к бывшему мужу. Шла по старинке, без предварительной договоренности, без предупреждающего звонка. Она даже не знала, есть у него телефон или нет. Надо было – и шла. Почему-то не имело значения существование его жены и рыжих здоровых мальчишек. Как будто часть времени провалилась в щель, и лицом к лицу остались день сегодняшний и тот самый, когда он бросал в чемодан свои рубашки и кричал:

– Я же тебе не нужен! Не нужен! Ты и сейчас не видишь, что я делаю! Я ухожу, понимаешь, ухожу!

– Уходи! – сказала тогда она, держа уснувшего больного Мишку на руках. – Только уходи тихо, он уснул.

– Я все понимаю, – уже тихо говорил он, – все! Больной ребенок – это больной ребенок. Мне его тоже жалко, он все-таки и мой сын. Но пойми же! Кроме больной жизни, есть жизнь здоровая, нормальная… Ты понимаешь это?

– А тебе не стыдно быть здоровым, когда он болен? – спросила она.

Он так хлопнул кулаками по коленям, что у него упали с руки часы и громко брякнулись об пол.

– Ш-ш-ш! – зашипела она, а он стал шарить рукой по полу…

…У Мишки такие же длинные, как у него, руки… Такие же… И кулаки такие же… головастые. Они так похожи теперь, отец и сын, и во всем времени осталась только эта их похожесть, давшая ей право идти сейчас к бывшему мужу без звонка, по старинке.