Вся правда о Муллинерах (сборник) - Пэлем Грэнвилл Вудхауз

— Да, сэр, — ответил белокурточный.

— А вы — Майк?

— Нет, сэр. Но я его представитель и облечен всеми полномочиями действовать от его имени. Какую услугу я могу иметь удовольствие оказать вам?

Белокурточный настолько походил на добросердечного старшего брата, что Уильям без колебаний ему доверился. Он упер локоть в стойку, поставил ногу на латунную трубу и сказал с рыданием в голосе:

— Предположим, единственная девушка, которую вы когда-либо любили, собралась бы выйти за другого. Что, по вашему мнению, лучше всего отвечало бы подобному случаю?

Благожелательный бармен задумался.

— Ну, — изрек он наконец, — как вы понимаете, я высказываю это лишь в качестве сугубо личного мнения и нисколько не обижусь, если вы решите не следовать ему. Но вот мой совет, сколь мало он ни стоил бы: попробуйте Динамитную Росинку.

Один завсегдатай в толпе сочувствующих вокруг покачал головой. Это был обаятельнейший субъект с фонарем под глазом, тщательно побрившийся в прошлый четверг.

— Лучше налей ему Особые Грезы.

Другой субъект в свитере и кепке придерживался иной теории.

— Нет, нет и нет! Тут требуется только Радость Гробовщика.

Все они были донельзя милыми людьми и столь бескорыстно принимали к сердцу его интересы, что Уильям просто не смог отдать предпочтение кому-то одному. Он нашел дипломатический выход, заказав все три напитка сразу, чтобы никого не обидеть. Действие напитки возымели тотчас — и самое ублаготворяющее. Когда он испил из первого стакана, ему почудилось, будто факельная процессия, о существовании которой он до той минуты не подозревал, промаршировала по его горлу вниз и озарила самые дальние уголки желудка. Второй стакан, хотя в нем, пожалуй, был небольшой избыток расплавленной лавы, во всем остальном не оставлял желать ничего лучшего и присоединил к факельной процессии медный духовой оркестр, игравший очень мощно и необыкновенно гармонично. А после третьего стакана кто-то начал пускать фейерверк у него в голове.

Уильям почувствовал себя много лучше — и не только душевно, но и физически. Он, казалось ему, стал больше, стал лучше, и каким-то образом потеря Мертл Бенкс в мгновение ока утратила всякую важность.

— В конце-то концов, — поведал он человеку с фонарем под глазом, — на Мертл Бенкс свет клином не сошелся. — И, перевернув третий стакан вверх дном, обратился с вопросом к человеку в свитере: — А теперь что порекомендуете?

Тот погрузился в размышления, многозначительно прижав палец к носу.

— Вот что я вам скажу, — начал он. — Когда мой брат Элмер потерял любимую девушку, он начал пить чистое ржаное виски. Да, сэр. Вот что он начал пить — чистое ржаное виски. «Я потерял мою девушку, — сказал он, — и я буду пить чистое ржаное виски». Вот что он сказал. Да, сэр. Чистое ржаное виски.

— А ваш брат Элмер, — озабоченно спросил Уильям, — это человек, с которого, по вашему мнению, следует брать пример? Он человек, на мнение которого можно положиться?

— Ему принадлежала самая большая утиная ферма в южной половине Иллинойса.

— Решено, — сказал Уильям. — Что хорошо для утки, которой принадлежала половина Иллинойса, то хорошо и для меня. Сделайте одолжение, — сказал он благожелательному бармену, — спросите у этих джентльменов, что они выпили бы, и начинайте наливать.

Бармен повиновался, а Уильям, попробовав пинту-другую неведомой жидкости — просто чтобы проверить, придется ли она ему по душе, — одобрил ее вкусовые качества и заказал себе именно ее. Потом он начал прохаживаться среди своих новых друзей — одного поглаживал по плечу, другого ласково хлопал по спине, а третьего спрашивал, как его называла любимая мамочка.

— Я хочу, чтобы вы все, — объявил он, взбираясь на стойку (так его было лучше слышно), — приехали погостить у меня в Англии. Никогда в жизни я не встречал людей, чьи лица нравились бы мне больше. Я смотрю на вас, как на братьев, не больше и не меньше. А потому упакуйте чемодан-другой, приезжайте и живите в моем скромном жилище, сколько вам захочется. И особенно вы, мой дорогой старый друг, — добавил он, осияв улыбкой человека в свитере.

— Спасибо, — сказал человек в свитере.

— Что вы сказали? — сказал Уильям.

— Я сказал «спасибо».

Уильям медленно снял пиджак и закатал рукава рубашки.

— Будьте свидетелями, джентльмены, — сказал он негромко, — что я был грубо оскорблен вот этим джентльменом, который только что меня грубо оскорбил. Я человек мирный, но если кому-то требуется взбучка, он ее получит. А когда вас хают и поносят всякие морды в свитерах и кепках, наступает время принимать крутые меры.

И с этими одухотворенными словами Уильям Муллинер спрыгнул со стойки, ухватил оскорбителя за горло и больно укусил в правое ухо. Затем все смешалось, и в течение этой смутной паузы кто-то ухватил Уильяма за верх жилета и брюки, последовали ощущение быстрого полета и нырок сквозь стену прохладного воздуха.

Уильям обнаружил, что сидит на тротуаре перед питейным заведением. Из вращающейся двери высунулась рука, вышвырнула вон его шляпу, и он остался наедине с ночью и своими думами.

Думы эти, как вы можете легко себе представить, были на редкость горькими. Печаль и разочарование терзали Уильяма Муллинера сильнее самых страшных физических мук. Его друзья за вращающейся дверью, хотя он был сама любезность и сердечность и не сделал им ничего дурного, ни с того ни с сего выбросили его на жесткий тротуар — ничего печальнее в его жизни не бывало, — и несколько минут он сидел там, проливая тихие слезы.

Потом он с усилием поднялся на ноги и, с величайшей осмотрительностью ставя одну ступню перед другой, а затем приподнимая ту, что позади, и с величайшей осмотрительностью ставя ее перед той, что впереди, пошел назад к своему отелю.

На углу Уильям остановился. Справа были какие-то перила. Он уцепился за них и на некоторое время предался отдыху.

Перила, к которым прикрепился Уильям Муллинер, принадлежали одному из тех каменных домов, которые с момента завершения постройки судьба словно обрекает принимать постояльцев, как постоянных, так и временных, за умеренную еженедельную