Чево - Олеся Мовсина

Это от первого мужа, — пояснила она, — А это… — её взгляд упал на изваяния двух мраморных нутрий возле дверей, — прошу вас.

После недолгих препирательств со слепой квохтершей, которая упорно не хотела впускать «зверье», они поднялись по величественной когда-то мраморной лестнице на второй этаж и оказались у доски объявлений. Почему-то на ней была прикноплена только одна ветхая бумажка, чёрным по желтому гласившая: «Кефир в комнате № 5. 3 руб. 50 коп. за бут.»

— Арендаторы, — подмигнула герцогиня Ладе.

Далее друзьям пришлось поддержать на весу светскую беседу о питании раздельном, слитном и через-дефис, а уж потом каждому из них выдали некую тару для нектара, что предвещало приближение угощений. Они приближались со скрипом на небольшой золоченой тележке, толкаемой котом-инвалидом по имени Офелий.

Вы прошили напомнить… — начал тот, шепелявя и немного в нос.

Я помню, ступай.

Офелий медленно кивнул, стал пятиться к дверям и, наконец, скрылся в их темном проеме, что-то прошипев.

Он уже давно у нас. Последний из рода Поплавских. Ничего не помнит о своей родне… Но вернемся к делу, — сказала герцогиня и растворилась в утренней дымке.

Странная она какая-то, — вздрогнул Адамович.

Зато объяснила всё как положено, — съязвила Кисса.

И тогда начал мигать и гаснуть свет, причем не только в плафонах замка, но и за окнами, кажется, тоже.

— Ой, — прошептала Кисса, потому что ей показалось, что она теряет сознание. И еще показалось Каруселькиной на миг, что из темных подвалов памяти на нее надвигается нелепых размеров кот, чуть ли не с рогами, и шепелявит ей прямо в ухо:

— Вот ты меня пошлушай, я вщё жнаю. Жил-был Кощей, и хранил он шмерть швою как и положено в яйше. Надумал он женичьшя, ну, ештештвенно на Вашилише. Штал он, жначит, шары к ней подкатывать. А тут Иван-то Шаревишь — хвать Кощея за яйшо и не отпушкает. Отобрал, жначит. Потом… — кот закашлялся, судя по всему, он был серьезно болен, — пошле этого и штали яйша отборными наживать. А шмерть теперь Кощею негде хранить, поэтому он и не хранит ее больше.

Кисса хотела истошно завизжать, но сдержалась и выдавила в лицо этому коллективному бессознательному:

— Какая гнусная история.

— Я и не такие жнаю, — усмехнулся кот, уже растворяясь, уступая свое место сознанию и свету.

А Ладе привиделось немножко другое. Почему-то она поняла, что это был консьерж: к ней подошел огромный консервный нож, и воздухе запахло морем. Лада никогда не нюхала моря, но она слышала, как говорили: запахло морем. Повеяло великими открытиями, и слева от консьержа прозвенело: «Колумбово яйцо, вся Истина в колумбовом яйце…», — причем Истина прозвучала явно с большой буквы.

— Чушка кая-то, — пробормотала прагматичная наша Ладушка.

А к Жучке явились какие-то братья Гриль. Сначала с потолка посыпалась еда, а потом вошли они, с табличками на груди, гласившими: «Мы — братья Гриль». Один из них заговорщицки признался:

— А мы умеем делать шаверму из собак.

Другой был еще менее адекватен, он начал рассказывать:

— Жили-были баодед и баобаба. И была у них курочка баоряба. Снесла раз она…

Но Жучка не стерпела такого издевательства. Она что было силы закричала на непрошеных гостей: «Гав-гав-гав!», и те позёрно отступили, показав зрителю спины с табличками: «Мы — братья Сычужные».

Вот такие дела. А что же увидел Адамович? Когда внезапно стемнело, он неловко вскочил, что-то опрокинул и что-то пролил, возможно, свет.

— Сядь, — повелела Ирочка-Ниночка и сама взгромоздилась к нему на колени, — Ты должен убить Кощея. Он не бессмертный, смерть его живет в хрустальной пепельнице, похожей на яйцо. В данный момент пепельница — в животе у Белкова. Верный слуга день-деньской сидит на горшке, пытаясь извлечь смерть Инфаркта Миокардовича как можно тактичней. Кощей волнуется и ждет. А ты должен их всех перехитрить.

Тут все пришли в себя от Жучкиного лая. Вернулся свет, вернулись угощения, вернулся даже кот Офелий, прятавшийся за филенчатой дверью, и просипел:

— Уединеншия жаконщена, гошпода!

Причем увидев последнего из рода Поплавских, Кисса Каруселькина попыталась спрятаться за Адамовича, так, на всякий случай. А когда котяра вышел, откланявшись, Лада цинично победила остатки наваждения, брякнув:

Он уже давно у нас. Последний из рода Поплавских.

— Ишь, как воздух испортил, мерзавец. И всем сразу стало смешно и спокойно, всем захотелось скорей вон из замка, на волю.