Место для жизни - Юлия Винер

— Ты, значит, обязуешься меня содержать? — спросила она с выражением, которого Моти не понял и не обратил внимания.

— Как царицу! — весело воскликнул он.

И она подписала, и они съездили в Минск, с ними поехали трое сыновей Моти с женами, дочка с мужем и два старших внука. Там они красиво, с цветами и с шампанским, отпраздновали свадьбу, на которую созвали из разных мест десятка полтора родственников Инессы, и почти всем им Моти оплатил дорогу, да и за свадьбу, уж конечно, не родня Инессина платила. И Моти видел новокупленную квартиру ее сына и одобрил, и в подарок сыну купил и сам приладил везде блестящие импортные краны и дверные ручки.

— Ну и где же твоя молодая? — спросил его приятель Михаэль, когда он с детьми и внуками вернулся домой.

— Скоро приедет, осталась документы оформлять.

— А на что побьемся, что не приедет?

— Спятил ты, что ли? — засмеялся Моти. — Ну что я с тебя возьму? На что хочешь.

— На сто долларов?

— Что так мало? Давай уж на тысячу!

— Да хоть на сто тысяч.

— Брось ты, не дури. Как это — не приедет?

— А вот так. Ладно, давай на бутылку, — сказал Михаэль. Вспомнил, что имеет дело с израильтянином, и уточнил: — Водки. Только импортной.

А через неделю Моти получил от Инессы письмо. На таком английском, что пришлось просить сына, чтоб помог перевести. Сложные, длинные фразы и много длинных слов. Видно, и ей кто-то помогал писать. Начиналось оно хорошо: «Мотинька, сердце мое золотое, как я по тебе скучаю…» Но дальше шло такое, что понять это было никак нельзя, не помогал и перевод. И только в конце стояло отчетливо: «…пишу и плачу. Прощай навсегда, мой дорогой и незабвенный, прощай, мой царь Соломон премудрый…»

Русскому Михаэлю очень хотелось позлорадствовать над приятелем и стребовать с него бутылку, но он видел, что тот совершенно убит, и стал его утешать:

— Да это все ментальность, я же тебе говорил.

— Нет, невозможно ничего понять! Ты себе, пишет, содержанку покупал, домработницу нанимал, а не жену брал любимую! Ты меня, пишет, оскорбил до глубины души! Да если б я содержанку покупал, я бы себе помоложе нашел и получше!

— Погоди, она еще одумается…

— Да я видеть ее не хочу! Чем это я ее оскорбил? Это она меня оскорбила до глубины души! Уж кажется, ничего не жалел, голую-босую ее взял, все обязался ей обеспечить, за подписью и печатью…

— Э, да вы соглашение подписывали, — догадался Михаэль.

— А как же!

— Ну, вот тебе и причина.

— И там все обговорено так, что лучше ей и желать нельзя, да чего, даже в церковь разрешил ходить, просил только Иисуса своего не вносить в дом…

— У нас так не привыкли. У нас, — ухмыльнулся Михаэль, — когда любовь, про деньги не говорят.

— Да она так и пишет! Ты, мол, вырос среди людей, для которых деньги самое главное, а я не так… Она не так, а? Зачем же она тогда подписывала?

— А бумага по-английски? Ты ей копию дал?

— Конечно, дал. По-английски.

— Мм-м… А кому после смерти все завещал?

— Нет, зачем она тогда брак оформляла, ты можешь это объяснить? Голову мне морочила, в такие расходы ввела? Да хрен с ними с деньгами, еще дешево отделался… Кому завещал? Детям, понятно. Что без нее наживал, ясное дело, должно отойти моим детям и внукам. Ведь не ее же сыну! Думаешь, из-за этого?

— Может, и из-за этого, а может, вообще, почитала на досуге, вникла и пришла к выводу.

— Она, главное, из-за квартиры больше всего. Ты меня, пишет, в случае твоей смерти даже жилья лишаешь, как собаку. А какое лишаю, когда сказано — живи пожизненно.

— То есть ни продать, ни обменять, ни съехать. Привязываешь ее к этой квартире навек.

— Да где же привязываю? Захочет — пусть съезжает! Я же ей выделяю десять тысяч, а за десять тысяч у них там четырехкомнатную квартиру можно купить! Снилось ей такое?

— Да вряд ли.

— И мало того. Прислала это письмо, а после теракта звонит, Мотинька, миленький, я так переволновалась… И теперь телефон обрывает, ты меня не понял, я тебя не поняла, люблю, хочу, давай поговорим…

— Во-во, ты ее не понял, она тебя не поняла…

— Это что же такое, сегодня сюда, завтра туда, послезавтра опять обратно… Можно с такой жить?

— Как тебе сказать. Трудно, но можно, кто привык к ментальности. А тебя я предупреждал.

— Нет, мне мой покой дороже. Это же в любой момент она опять чего-нибудь… Я не мальчишка, чтоб вечно такие переживания.

— Мен-таль-ность!

— А по-моему, это просто лицемерие. Вы, мол, евреи, о деньгах очень заботитесь, а нам, русским, даже говорить об этом неприлично, не то что соглашение подписывать. А на самом деле как раз…

— Ну, так это же и есть ментальность.

— Значит, в этом она и заключается?

— И в этом, и еще много чего.

Но Моти про «много чего» знать уже не хотел.

— Что ж ты мне раньше не объяснил. Не ментальность это, а просто антисемитизм.

И два еврея, марокканский и русский, согласились, что, может, так оно и есть.