Проза Дождя - Александр Попов

– «Лавки» – от собачьего лая?

– Нет, от английской любви.

Родиться в средние века – что в середке очереди стоять. Надеешься, а остаешься с носом. От надежды одышка. Так что мы все на одно лицо, друг друга сходу узнаём; нас мало, кто поумнее – там остались. Мы от глупости в чужой век, что не в свой карман залезли.

Ладно, пора о себе. Я – лавочник. С утра до вечера на лавочке сижу, советами делюсь, кто лаской благодарит, кто масла на кусок хлеба намажет.

Мужики нынче не в почете, домино из дворов изъяли, пиво подростково. Дома отдыха в прошлом веке издохли. Пенсия – посмешище. Торгую втихаря. Буковка – что семечко. Рассказ – стакан. Ведро – повесть, мешок за роман сойдет.

– Скажи, лавочник, а жить как?

– Приворовывая.

– Воровать-то что?

– Самое необходимое: солнце, воздух, воду.

– А дальше?

– Посредственность всё равно верх возьмет.

– Это как?

– Дни средой станут, календари упразднят.

– Мудрено что-то. Сам что по этому поводу думаешь?

– Я не думаю, я на лавочке сижу.

– Лавочник, а лицо человеку зачем?

– Для обозначения переда. Я себя с недавних пор к людям искусства причислил. Пользы нет, а спрос существует. Ладони у меня теплые, люди туда солеными семечками плачут.

– Лавочник, а когда ты догадался, что молодость ушла?

– А как вечер в глазах застрял, понял – на лавочку пора, там мое место.

– Завидую я тебе, лавочник.

– Зависть, милый, заслужить надобно, выше ее награды не придумали. Мир – что сыр. Пока живешь, сыр у англичан сэр, у французов – сир, а как помрешь – на одну дыру станет больше.

– Скажи, лавочник, ты кому завидуешь?

– Учителям и покойникам.

– Почему?

– Им цветы дарят, чтобы не беспокоили. Истины на свете две. Всё, что между, – тишина. Любой шум – насмешка над ней. Шуметь нельзя, иначе не заметишь, что живешь. Вот и сижу на лавочке, и жизнь слушаю. Не свою. Моя, если и была, там осталась.

– Лавочник, ты где ума набрался, в институтах не учился, при должностях не бывал, откуда он в тебе?

– Ум – интим, в тоску вогнать может.

– Поделись, лавочник.

– А зачем тебе?

– Жил без него, и ладно, а вот помереть по-умному хочется.

– Вечером я на бабий лад перехожу. Ухмылки, ужимки, повадки их вспоминаю. В кресло устраиваюсь, брюки подобрав, как подол, и за книгу.

– А книга причем?

– В книге сила. Она и есть мужик. Постоянных у меня два – Довлатов и Параджанов. От таких, как они, умом забеременеть не стыдно.

– Ну, ты даешь, лавочник, по тебе не заметно.

– К утру бабий дух испаряется. Интим, одним словом.

– Ты так только с ними?

– Нет, с Кантом пробовал – не покатило, Борхес сам бросил.

– Значит, лавочник, голова бабья, а телом мужик?

– Выходит так.

– Не стыдно?

– Кентавр я, голова человечья, а ноги от лавочки приделаны. На лавочке весело, гребешь мыслями-веслами к своему берегу, волны людей на тебя накатывают, хочет-ся-не хочется, а улыбаются.

– Лавочник, как государство устроено?

– Государство – предложение. Люди – части речи, судьи – прилагательные. Власть – существительное. Мы, работяги, – глаголы.

– Какие глаголы, лавочник, что ты несешь?

– Какие-какие… Голые. Глаголы все голые.

От будущего интерес пропадает. Перед прошлым стыдно. В настоящем жить невозможно, да его и нет почти. Я на лавочке сижу.

– Скажи, лавочник, почему у власти со здоровьем нелады?

– При здоровой власти таланту нет места. А без таланта мы не Россия. Выбирать приходится, вот и выбираем

его, а не ее.

– Лавочник, а ты кого любишь?

– Крашеных.

– Это как понять?

– В пасху – яйца, в будни – баб, а так – лавочку свою.

* * *

Эту книгу можно купить только в дождь, без зонта она на руки не выдается.