Как меня зовут? - Сергей Шаргунов

И был милый нероскошный стол под белой скатертью.

— Друзья мои… Посол Америки! Я всех троих президентов Америки посетил! У меня команда в сборе. Леня — гениальный бард. Дуглас — классный парень из Штатов, занят правами женщин. Маша — художница, галерея в центре Москвы. Бурсук — мой помощник, беженец из Грозного. Андрей — наш новенький. Ты скажи: “Я маленькая, пришла с маленьким”. Нас решила тут удивить? Ты говоришь: “Я дочь посла!” Окстись! Когда так говорят…

— Это я сказал, — сказал Худяков.

Грянул гимн. Куркин встал:

— Ребят, этот гимн плохой, но это наш гимн.

Вскочил понурый американец, разжавшись пружиной.

— Да ну его в качель! — буркнул бард, более разборчивый во временах, и плюхнул в тарелку холодца.

— Леньк… — тупо-умильно взирал Куркин.

— Не дерзи Петьке. Нам что, сидя пить? — Розовомордая баба под жестким желтым гнездом поднялась, и ее шатнуло. — Ой, пьяная! Лень, ну держи меня…

Все стояли. Гимн. И опрокидывание. Положено, заглатывая, загадать желание, но Андрея отвлекла развратная мыслишка: а кто из них не доживет до следующего года?

Бард привычно, с видом фаталиста стал нащипывать струны:

* * *

В этом скорбном краю

Унижают и режут,

Я печально пою,

Но собаки все брешут…

Что же, коли сгрызут

И снегами мой труп закида-ает,

Примагничен я тут,

Не сбегаю в манящие да-али?

— Почему у тебя волосы красные? Мода на коммунизм? — снисходительно выспрашивала художница.

— Дочь посла, — нюнил Куркин, тиская за плечо питомца. — А он наш парень. Остроперый! Написал про “И души, и бестии”, это же фашисты! На “Норд-Осте” штурм принимал, к наркоманам ездил, разведал, как цыган очерняют, потом про… Про чаво еще?

Вика сникла, заслоняясь жеванием.

— Радио “Звонница”, — напомнил Андрей.

— Да! И про тех фашистов!

— “Звонница”? — насторожился бард. — Пакость редкая. Погоди, как твоя фамилия? Я тебя там не слышал?

— Меня? И там? — Андрей вмиг изменил глуховатый голос на жеманно-подмигивающий: — Меня-то?

— Ты что, Леньчик. — Куркин взялся за бокал, нашел пустым, отодвинул, наградив смачными отпечатками. — Ты в разуме или неразумии? Ты с какой головы Новый год встречаешь? Бурсук, налей!

— И про “Души”? И про “Бестии”? — Бард упорствовал. — Поймал я недавно одну передачку. Как Кремль лучшую, так сказать, молодежь собирает и как нам всем погромы нужны… Не ваше, молодой человек?

Андрей на нервной почве набил рот горячим куском мяса и напряженно истреблял. Остудился колючим глотком шампанского. Известил благородным, обветренным, чуть раскосым фальцетом:

— Если бы не разница в возрасте, я бы вызвал вас на дуэль.

Ответом были аритмичные хлопки художницы. За окном хлопотал соседский фейерверк.

Пьяные, целовались, стекая с крыльца под шипение и мявк тянущего ошейник голодного кота. Бард и художница жили в поселке, американец гостил у барда…

Андрей выскочил на крыльцо и интимно:

— Бурсук, презик не завалялся?

— Быль, да вышель весь…

— Призрак? — переспросил со двора янки, внешне опущенный, будто зависший над заснеженной землей.

Светало. Чечен улегся в дальние покои. Андрей и Вика в гостиной. Петр Васильич через стену, в кабинет.

И начались виражи, которые были бы смягчены покровами ночи, ночь внесла бы недомолвки…

Светлело. Хотелось спать.

И только долг — овладеть! Вика заорала. Как роженица. Она не была девственна. Орудие не совмещалось с маслянистым, но узеньким проемом. Навалившись, Андрей тоже крикнул. С закрытыми глазами, вместе с поцелуем… Крики… Слишком крупное орудие. Скольжение. Невозможность, жажда проникнуть, чужая боль. Напор, выстрел. Замарался девочкин живот, семя всхлипнуло узко, глубоко в ее пупке…