Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

Скоро Агнес начинает полностью записывать разговоры с Уильямом — от хэллоу до адью, спеша сразу занести их на бумагу, дабы мудрые высказывания Уильяма не стерлись из памяти и не исказились. К осени 1868 года записи Агнес становятся такими живыми, что читаются как эпизоды из романа.

— Оставим банальные разговоры, — сказал он, неожиданно берясь за мой раскрытый веер и захлопывая его прямо перед моим носом. Меня испугало это, однако он улыбался.

— Через десять лет, — сказал он, — вспомните ли вы или я хоть слово из всего этого?

Я вспыхнула от смущения, но нашлась что ответить:

— Не думаю, что наше знакомство продлится еще десять лет, — сказала я. Он прижал руку к груди, будто я пронзила его сердце. Не желая обижать его, я поторопилась добавить:

— Во всяком случае, признаюсь, что мне нечего предложить вам, кроме банальностей: это единственное, чему меня учили. Я не путешествовала, я совершенно неинтересное и пустое существо в сравнении с вами.

Я полагала, что он будет польщен моими словами, но он их воспринял очень серьезно и стал настойчиво говорить:

— Но вы намного интересней всех знакомых мне юных леди и не такая пустышка. В глубине вашей души скрываются желания, о которых никто не подозревает — никто, кроме меня. Вы ведете себя, как юная леди среди других юных леди, но в действительности вы не из их числа. Вы другая; более того, я уверен, что вы сами это понимаете.

— Мистер Рэкхэм! — воскликнула я, не находя других слов, ибо он вогнал меня в краску. И тут он сделал нечто очень странное: снова взялся руками за края моего веера, и раскрыл его, спрятав за ним мое лицо. Я только услышала его объяснение:

— Теперь я понимаю, что был не прав, пытаясь осветить тайны вашей души. Вас это испугало, а я ни за что на свете не хотел бы испугать Вас. Давайте лучше вернемся к обмену банальностями. Взгляните, Агнес, на барышень Гарнетт и на их шляпки. Я заметил, что и вам захотелось надеть такую — захотелось, захотелось, не отпирайтесь! Так вот, не надо им завидовать. Я был в Париже менее двух недель назад, там все говорят, что эти шляпки уже вышли из моды.

Та встреча сильно изменила отношение Агнес к Уильяму Рэкхэму. Теперь она обдумывает каждое его слово — как преданная ученица. Любое замечание, даже брошенное вскользь, должно иметь глубокий смысл; а когда он предпочитает быть серьезным, то оказывается мудрее всех ее знакомых. Он сведущ во многих религиях; их недочеты он суммирует в очень тонкой фразе — что-то насчет существования «на небе и земле такого, что и не снилось их философии». (Ах, если бы она не пообедала прежде, чем сесть за дневник, то могла бы точнее запомнить эту фразу). Он ходит в англиканскую церковь, то есть придерживается еретического мнения, будто в английской религии царит полная неразбериха еще со времен Генриха VIII. Агнес, естественно, разделяет его убеждение. Он может определить любой цветок, умеет предсказывать погоду, разбирается в тканях для женской одежды, дружит с несколькими художниками, которые регулярно выставляются в Королевской академии. Удивительный человек! Трудно лишь понять реальный источник его доходов, или, как пишет Агнес:

Он писатель, ученый, знаток естественных наук, он умнее любого государственного деятеля. Как ему не колебаться перед выбором пути, если он может следовать всеми путями. Я чувствую, как бьется сердце в моей груди, когда я приближаюсь к нему; я слабею, когда мы расстаемся. Хоть я уверена, что дам ему отпор, если он посмеет коснуться меня, мне отчасти хочется, чтобы он это сделал; иногда, в минуты праздности после его ухода, я воображаю, будто его руки обвиваются вокруг меня.

Каждое утро я просыпаюсь с желанием сразу увидеть его лицо; ложась спать, я вижу его лицо во сне. Не схожу ли я с ума?

Внизу раздается страшный грохот. Звон бьющегося стекла или фарфора — резкие недоуменные выкрики, удар двери о стену, сотрясающий весь дом.

— Вон отсюда! Вон с моих глаз! — кричит Агнес.

Конфетка в одно мгновение снова оказывается у двери, выглядывает в щелку. Под лестницей мечутся тени и блики света, суматоха перемещается в холл, дверь гостиной с такой силой ударилась о стену, что люстра в холле все еще тихонько раскачивается под потолком.

— Миссис Рэкхэм, — протестует мужской голос, — нет надобности… Снова грохот — на пол свалилась стоячая вешалка.

— Не говорите мне, в чем есть надобность, а в чем нет! Жирный пьяный пес! — кричит Агнес. — Оба вы никчемные… смешные люди!

— Моя дорогая миссис Рэкхэм…

— Вам ничто не дорого, кроме мерзости! Вонючие скоты! Помоечные крысы! У вас волосы воняют гнилыми бананами! В головах одна гадость! Вон из моего дома!

— Да… да… — бормочет один из них.

— Бодли, наши пальто, — напоминает другой. В дом врывается порыв ледяного ветра.

— Пальто! — в бешенстве выкрикивает Агнес. — Пусть вас ваши жирные шкуры согревают! И ваши проститутки!

— Ах, Роза, вот вы где, — говорит Эшвелл, пытаясь взять тон доброжелательной вежливости. — Кажется у вашей хозяйки… э… один из ее припадков…

— Нет, у меня отнюдь не «один из припадков»! — беснуется Агнес. — Я просто хочу очистить мой дом от мерзости, чтобы не наступить на эту пакость! Не касайтесь их, Роза! Если бы вы знали, откуда они пришли!

Бодли, который совсем пьян, не выдерживает:

— Позвольте вам сказать, миссис Рэкхэм, что вот эта ваша поз-зиция и есть прич-чина столь ши-широкого распро-пространения ппп-про-про-ституции! Чем нас оскорблять, про-проч-читали бы вы наше исследование…

— Наглый болван, вы думаете, я вообще не знаю, кто такие проститутки! — визжит Агнес и кажется, что ее срывающийся голос отскакивает от каждой металлической и стеклянной поверхности в доме. — А я знаю! Хитрые простолюдинки, которые за деньги согласятся целовать ваши гнусные рожи. Ха! Почему вы друг друга не поцелуете — бесплатно? Обезьяны!

На этом Бодли и Эшвелл захлопывают за собой дверь, Агнес издает последний гортанный вопль. Потом слышится удар тела об пол.

Мгновения тишины — и тонкий тревожный голос Розы:

— Мисс Тиллотсон! Мисс Тиллотсон!

Конфетка, не поднимаясь с четверенек, быстро пятится от двери и запрыгивает в постель, как хорошая девочка.

* * *

— Одна только такая ночка (тяжелое сопение) стоит десяти шиллингов, — жалуется голос на лестнице.

— Осторожнее, пальцы, — ноет другая.

В отсутствие хозяина, который мог бы отнести наверх бесчувственное тело Агнес, эту задачу приходится выполнять Розе, Летти и Кларе. Они долго возятся, пыхтят и ворчат, но в конце концов процессия проходит мимо Конфеткиной двери, а вскоре после этого в доме опять наступает тишина.

Конфетка терпит, сколько может, — дожидаясь, чтобы все заснули. При всей увлекательности этого фиаско, оно не должно срывать ее работу с Софи. Все по кроватям — и пусть вступит в игру бедная гувернантка.