Багровый лепесток и белый - Мишель Фейбер

Смиренный тон мгновенно переходит в яростный. Конфетка бросается к нему и проводит шершавой ладонью по его искаженному лицу.

— Пожалуйста, Уильям, ты в таком состоянии, что перестал видеть, кто я. Я же твоя Конфетка. Я та женщина, которая выслушивала рассказы о твоих бедах, давала тебе советы, помогала писать письма, которые ты боялся писать… Сколько раз я доказывала, что на все готова ради тебя?

Конфетка проводит по своей груди вялой рукой Уильяма, тянет ее вниз по животу; он подчиняется со скучливым удивлением, будто она понуждает его перекреститься.

— Уильям, — упрашивает Конфетка, — ты помнишь Хопсома? Наши с тобой долгие ночи…

Выражение его лица, наконец, смягчается. Кажется, будто перегретый мозг наполняется прохладным бальзамом воскрешенной близости: ведь Конфетка помогала ему плыть по бурному морю развития «Парфюмерного дела Рэкхэма»; а тогда плохой совет мог и потопить корабль.

— Ты мой ангел, — покаянно говорит он.

К огромному облегчению Конфетки он целует ее прямо в губы; пусть у него сухой язык, отдающий бренди и дурным пищеварением, но по крайней мере, он целует. Осмелев, она гладит его волосы, плечи, спину, почти желая его, — желая, чтобы он желал.

— Да, кстати, — высвобождается он из ее рук, — я хочу кое-что показать тебе.

Возбужденный член топорщит его брюки, но это не то, нет, он пока не готов… Он роется в хаосе бумаг на письменном столе, вытягивает сложенную «Тайме».

— Думаю, ты этого не видела…

Листает газетные страницы — новости, объявления о свадьбах и помолвках — пока не находит нужную. На ней — среди мелких предложений средств для очищения крови и услуг гомеопатов — бросается в глаза большая реклама с портретом Уильяма Рэкхэма, окаймленным венком из падуба.

ПОЖЕЛАНИЯ ВЕСЕЛЫХ РОЖДЕСТВЕНСКИХ ПРАЗДНИКОВ И САМОГО СЧАСТЛИВОГО НОВОГО ГОДА ОТ РЭКХЭМА, ПОСТАВЩИКА ТОНКИХ ПАРФЮМОВ И ТУАЛЕТНЫХ ПРИНАДЛЕЖНОСТЕЙ

Конфетка несколько раз перечитывает поздравление, придумывая комплименты получше. Странное ощущение — увидеть одну из Уильямовых идей как fait accompli, без предварительного обсуждения с нею.

— Очень броско, — говорит она. — И превосходно написано. Да, замечательно.

— Понимаешь, таким образом мое поздравление появилось в газете заблаговременно, — объясняет он, — прежде, чем конкуренты разместили свою рекламу!

— Ну да, — подхватывает Конфетка, — теперь они сожалеют, что сами об этом не подумали, да?

В воображении Конфетки раз за разом вспыхивает тошнотворная картина: Агнес в темноте тычет грязную лопату в землю, и металл впивается в белую плоть ее ног.

— Они, конечно, постараются опередить меня на следующее Рождество, — рассуждает Уильям, — но в этом году выиграл я.

— На будущий год ты придумаешь что-нибудь еще более хитрое, — заверяет его Конфетка, — а я тебе помогу.

Они опять целуются, на этот раз Уильям готов к продолжению. Конфетка засовывает руку в его брюки и чувствует, как сразу твердеет его член.

— Когда ты избавишь меня от этой муки? — мурлычет Конфетка в его ухо, умудряясь придать истерической дрожи видимость любовного пыла. Но когда поднимает ногу, чтобы забраться на него, то с изумлением отмечает, какая она мокрая. Уильям ведет себя по-скотски, это правда, но он с ума сходит от проблем, а сердце у него доброе, в этом она не сомневается, и — слава тебе Господи! — он все еще хочет ее. Если сейчас она сумеет распалить его и услышать беспомощный стон самоотдачи, когда он в нее извергнется, то все еще может уладиться.

Конфеткины панталоны болтаются вокруг щиколоток, голая задница опускается на Уильяма, со стоном облегчения ощущает она головку чле

на… Раздается громкий стук в дверь. Конфетка мгновенно спархивает с ею тела, на лету подтягивая панталоны, оправляет юбки. Уильям приводит в порядок себя. Обоюдность и синхронность, с которой они поправляют одежду и принимают приличные позы, инстинктивна и плавна — как акт любви.

— Войдите, — хрипло говорит Рэкхэм.

Это снова Летти, сконфуженная не вторжением к хозяину с гувернанткой — их прервавшаяся беседа несомненно была образцом корректности, — а обременительностью поручения, с которым пришла.

— Э… Миссис Рэкхэм, сэр, — Летти изнывает от неловкости. — Она хочет видеть вас, сэр.

— Хочет меня видеть?

— Да, сэр. По срочному делу, сэр.

Уильям глядит из-под набрякших век налитыми кровью глазами, с большой неохотой смиряясь с невезением.

— Хорошо, Летти, — говорит он. — Сейчас буду.

Служанка исчезает. Уильям выходит из-за письменного стола, поправляя воротничок и галстук.

— Как лестно, — сардонически бурчит он, проходя мимо Конфетки, — столько женщин хотят тебя в одно и то же время.

Спальня Агнес, обычно затемненная в дневные часы, зловеще светла, шторы раздвинуты, и солнце заливает комнату. Миссис Рэкхэм должна быть до бесчувствия накачана лекарствами, но она, в полном сознании, выпрямившись, сидит в постели в белоснежной ночной рубашке, застегнутой до подбородка. Посередине кровати, где одеяло скрывает ее забинтованные ноги, красуется большая выпуклость. Лицо у нее спокойное, но на щеке остались царапины после потасовки с мужем, Стригом и Розой, пытавшимися втащить ее обратно в дом. Невероятно синие глаза Агнес окаймлены красным. Все это Уильям отмечает, едва войдя в комнату. Да еще и Клара стоит на часах в изголовье кровати: почетный караул при госпоже.

— Все в порядке, Клара, вы свободны, — говорит Уильям. Камеристка делает едва заметный книксен — легкое движение корпусом.

— Миссис Рэкхэм говорит, чтоб мне оставаться, сэр.

— Она моя камеристка, — напоминает Агнес. — Думаю, я имею право иметь в доме одного человека, который превыше всего ставит мои интересы.

Уильям расправляет плечи.

— Агнес, — предостерегающе начинает он, но сразу меняет тон. — О чем ты хотела поговорить?

Агнес делает долгий глубокий вдох.

— Только что мне пришлось выслушать унизительнейший отказ, — говорит она. — От моего собственного кучера.

— От Чизмана?

— Я полагаю, у нас только один кучер, Уильям. Если у тебя нет других, которых ты держишь про запас для собственных развлечений.

Это что — ухмылка на лице Клары? Черт возьми, какая наглость! Ах ты, потаскуха паскудная, да я тебя на улицу выброшу за это…

— Чизман вел себя дерзко, дорогая? — вопрошает Уильям с подчеркнутой предупредительностью.

— Он воспитан настолько, насколько бывают воспитанными люди его круга, — возражает миссис Рэкхэм. — Мое унижение — это твоих рук дело.

— Моих рук дело?

— Чизман говорит, что ему запрещено возить меня в церковь.