Что гложет Гилберта Грейпа? - Питер Хеджес

На днях в интервью нашей ежедневной газете «Эндора экспресс» Тим, который с поросячьей кожей, отметил в этом позитив: теперь их легко различать. Выйдя из детского возраста, каждый из братьев стал отдельной личностью. А это в Эндоре нынче дорогого стоит. Быть личностью. И видеть позитив. Среди наших земляков есть такие, кто лишился своей фермы — банк отобрал за долги, у кого-то сыновья на войне погибли, родня померла от болезней, а они смотрят с полуулыбкой тебе прямо в глаза и рассказывают что- нибудь позитивное.

Но сегодня утром никакой позитив не идет в голову. От фактов никуда не деться: мне двадцать четыре года, из Айовы я выбирался аж целый один раз, и жизнь моя уходит на то, чтобы пасти братишку-недоумка, бегать за сигаретами для матери да упаковывать продукты для уважаемых граждан Эндоры.

— Гилберт? — окликает Арни. На губах — глазурь, над нормальным глазом — комок джема.

— Что, Арни?

— А они точно приедут? Очень уж долго.

— С минуты на минуту будут здесь. — Плюю на бумажную салфетку, вытащенную из корзины.

— Нет!

— Подойди ко мне, Арни.

— Нет!

— Подойди ко мне.

— Все меня слюнявят!

— И почему это происходит, как по-твоему?

— Потому что потому.

Для Арни это нормальный ответ.

Забив на генеральную уборку его физиономии, смотрю вдаль. Трасса пуста.

В прошлом году фуры приехали довольно рано. Трейлеры и пикапы — позже. Арни на самом-то деле интересуется только карусельными лошадками.

Я говорю:

— Слушай, Арни, я сегодня не выспался.

Но ему по барабану. Покусывает нижнюю губу: какую-то идею прокручивает. Мой брат — пухляк, а волосы у него такие, что каждая встречная старушка рвется его причесать. Ростом он на голову выше меня, зубы вразнотык. То, что он даун, не скроешь. Сразу заметно.

— Гилберт! Они не приедут!

Шикаю на него, чтобы не орал.

— Никто не приедет, Гилберт. Карусели в аварию попали, а работники повесились…

— Скоро будут здесь, — говорю ему.

— Они же повесились!

— Ничего подобного.

— Ты просто не знаешь! Ты не знаешь!

— Не всем же вешаться, Арни.

Он этого не слышит, потому что роется в корзине, достает второе зеленое яблоко, сует его себе за ворот и мчится в сторону города. Кричу ему, чтобы остановился. Но не тут-то было; пускаюсь за ним в погоню, хватаю поперек живота. Отрываю от земли; яблоко падает в жухлую траву.

— Отпусти. Отпусти.

Несу брата туда, где осталась корзина. Он стиснут, ногами обвил меня за пояс, пальцами впивается мне в шею.

— А ты вверх тянешься. Это тебе известно?

Он мотает головой: дескать, ты не прав. По сравнению с прошлым годом росту в нем не прибавилось, зато округлился еще больше, жирку накопил. Если так и дальше пойдет, я скоро его поднять не смогу.

— Ты еще растешь, — добавляю. — Мне все тяжелее на руках тебя таскать. И сил набираешься.

— Не-а. Говоришь на меня — переводишь на себя, Гилберт.

— Почему же на себя? Верь мне: Арни Грейп тянется вверх и набирается сил. Точно тебе говорю.

Опускаю его возле корзины. Еле дышу, на лице пот выступил.

Арни говорит:

— А ты вниз тянешься.

— Неужели?

— Я точно знаю. С каждым днем ниже и ниже. Все время унижаешься.

У глупых иногда проскальзывают умнейшие фразы. Даже Арни понимает, что я опустился ниже плинтуса.

Поскольку часов я из принципа не ношу, точное время назвать не могу, но этот миг, когда полоумный брат срывает бинты с моего сердца, отмечен воплем. Это вопит Арни. Он тычет пальцем на восток, и я навожу бинокль на крошечную точку, ползущую в нашу сторону. За ней тянутся другие точки.

— Это они? Это они едут?

— Они, они, — говорю.

У Арни отвисает челюсть. Он уже пляшет:

— К нам лошадки едут. Лошадки едут!

Завывая, он скачет кругами и пускает слюни. Арни сейчас почти в раю. Я не свожу глаз с него, а он — с растущего каравана. У меня одно опасение: как бы у него не прорезались крылышки — упорхнет ведь.