Иди на Голгофу - Александр Зиновьев

Известный в городе интеллектуал, печатающий свои прогрессивные сочинения в столичных журналах, окрестил своего пятилетнего сына. Поскольку у меня репутация человека, причастного к религии, меня пригласили на выпивку по этому поводу. Когда гости основательно упились, меня попросили сочинить стихи в честь новорожденного.

Входи, родившийся, в прекрасный мир земной.

Включать скорей в людское наше братство.

Входи! И в путь спеши за мной

Познать земное щедрое богатство.

Так начал я свою импровизацию. Мне аплодировали. Потом я говорил о родителях, которые научат новорожденного основам жизни, об учителях, обучающих грамоте, о друзьях, протягивающих руку и подставляющих плечо, о женщинах, сулящих блаженство, о соратниках, зовущих в поход, о развлечениях и прочих атрибутах жизни. Мне опять аплодировали. Потом я сказал: «но». «Но скоро случится так, — сказал я, — что ближние станут чужими, они обвинят тебя в неблагодарности, а ты будешь жесток и беспощаден с ними; учителя проклянут за то, что ты не последовал их заветам, а ты обвинишь их в лжеучении; женщина изменит, наслаждения жизнью породят скуку, опустошение, разочарование. И ты будешь одинок и никому не нужен…» На сей раз слушатели не аплодировали. Одни подавленно молчали: мол, что правда, то правда. Другие гневались: мол, нельзя так мрачно смотреть на жизнь, мол, живем же мы, и не так уж плохо живем, не голодаем, спим не на улице, выпить что имеем.

Испив до дна цветов земли нектар,

Поймешь, что горек он, хотя казался сладок.

И станешь вдруг ты безнадежно стар.

Лицо покроет сеть глубоких складок.

Увидишь, что назад дороги нет.

Зачем была, ты спросишь, жизнь-морока?

Ты станешь мудр. Ты сам найдешь ответ:

Для никому не нужного урока.

Так закончил я свою импровизацию. Настроение у гостей окончательно испортилось. Решили, что пора расходиться по домам. Еле стоявший на ногах хозяин сказал на прощание, что «эти сволочи» (он имел в виду реакционные силы нашего общества) наверняка закатят ему выговор по партийной линии с занесением в учетную карточку, так что придется целый год изображать политическую зрелость и активность, чтобы этот выговор снять. По дороге домой меня остановили здоровые парни (их было четверо на одного), обыскали мои карманы; не обнаружив в них ничего, дали мне пару оплеух и пообещали в следующий раз оторвать бороду, если мои карманы снова будут пусты. Я обещал исправиться. Входи, родившийся, в прекрасный мир земной! Входи и вкуси от радостей бытия.

НОЧЬ

Лучше умереть среди людей, чем быть живым и здоровым на безлюдье. Но есть состояние еще страшнее: быть среди множества людей, для которых тебя нет. Это состояние может сравниться лишь с состоянием всесильного Бога в обществе атеистов. В такие минуты я бьюсь головой о стену. Бьюсь не в переносном, а в прямом смысле слова. Причем бьюсь о кирпичную стену, которая выходит на улицу: не слышно ударов. Я не хочу тревожить соседей по квартире и хозяев комнаты, где я за десять рублей в месяц снимаю «угол». «Боже, — шепчу я, — помоги мне пережить это бесконечное мгновение одиночества!» Но молитва моя тщетна, ибо я сам и есть Бог, а Бог не может облегчить собственные страдания. Он может лишь облегчить страдания других, умножив тем самым собственные. Бог есть всеобщий врач, не способный лечить себя и берущий на себя болезни всех излечиваемых им.

— Ну и жилец попался! — слышу я, как говорит хозяйка мужу, — псих какой-то. Все ночи напролет ворочается. Со следующего месяца пусть на пятерку больше платит или пусть катится к чертовой матери!