По Рождестве Христовом - Василис Алексакис

Она предложила мне множество книг, начав с трех черно-белых фотоальбомов. Даже открыла один, чтобы я мог оценить качество снимков. Я увидел ряды черепов на полках. На каждом черепе значилось имя его владельца и дата кончины. Но она не дала мне как следует рассмотреть это мрачное фото. Поспешно перевернула страницу и показала старого монаха с вязанкой дров на спине, который шел по вымощенной камнями тропинке.

— Черно-белые фотографии лучше передают монастырский дух, чем цветные, — заметила она.

Замечание показалось мне дельным, и я сразу же почувствовал себя свободнее.

— А вы не знаете, в античные времена Афонский полуостров был населен?

— Должно быть, да. Ведь по преданию, когда там побывала Богоматерь, ее до крайности неприятно поразили античные статуи.

Я не спросил ее, как Богоматерь добралась до Святой Горы. Подумал: «Наверняка на корабле, по воле бурных ветров», поскольку с трудом представлял себе, чтобы она проделала этот путь пешком.

Я накупил много книг, в том числе и альбом с черепами, потратив на это половину денег Навсикаи, а заодно взял карточку магазина, который назывался «Пантократор». В Кифиссию вернулся на такси, сидя рядом с шофером. Тот спросил, что за книги у меня в сумке, и я ему некоторые из них показал. Он мне сообщил, что до женитьбы ездил на Афон по меньшей мере раз в год.

— Перестал, когда встретил свою будущую жену. У нас родился ребенок. Но о Святой Горе часто вспоминаю. Я там видел одного старца, который знал день и час своей смерти. И действительно уснул в день и час, которые сам предсказал.

Меня удивил смысл, который он вкладывал в глагол «уснуть». Я знал, что мертвые покоятся в мире, но вот что они засыпают — нет. «На Афоне не умирают».

— А еще я знавал одного отшельника, — продолжил таксист, — который жил в пещерке на отвесной скале. Забирался в свое гнездо по веревке, и так же слезал. Как-то раз мы вместе трапезничали на Рождество, в хижине другого монаха. Тот не носил обуви, просто обматывал ноги всяким тряпьем. И вдруг эта ветошь загорелась, потому что он сидел у самой жаровни. Так старец ни чуточки не испугался, а просто снял тряпки, как ни в чем не бывало. И на ногах не осталось ни малейшего ожога.

«Теперь все, с кем я познакомлюсь, будут потчевать меня историями о монахах». На зеркале заднего вида висела крошечная, не больше спичечного коробка, иконка Богородицы, и раскачивалась взад-вперед при каждом торможении.

— Я слышал, что сама Богоматерь побывала на горе Афон.

— Точно… Потому-то гору и называют обычно «Садом Богородицы». Она ей посвящена.

— Как и остров Тинос.

— Это не одно и то же. На Тиносе Богородицу чтут два раза в год, на Успение, 15 августа, и на Благовещенье, 25 марта, а на Афоне — каждый день.

Он сказал, что читал одну книгу из тех, что я себе купил, не помню, правда, какую, и посоветовал прочитать еще одну, чье название я, к собственному удивлению, запомнил — «Вечер в уединении на горе Афон».

Вернувшись в Кифиссию, я счел своим долгом показать свои приобретения г-же Николаидис. Разложил книги на столе в столовой, где она как раз обедала, и она ощупала их одну за другой, гладила переплеты, взвешивала на руке, словно пыталась уловить что-то из их содержания.

— Выглядят очень увлекательными, — заявила она, наконец, улыбаясь.

Моя хозяйка почти совершенно слепа. Она утверждает, что различает тени, но я в этом не совсем уверен. Дело в том, что когда я сижу прямо напротив нее, она меня не видит — ее лицо не совсем точно обращено в мою сторону. По словам Софии, лет пять назад она еще могла читать заголовки газет. Похоже, она теряла зрение постепенно, и число вещей, которые она могла видеть, мало-помалу сокращалось. Так что теперь она совершенно напрасно сидит у выходящего на улицу окна гостиной. Может, еще надеется, что вдруг прозреет?

Обследовав книги, она сказала мне ласково:

— Вы ведь их прилежно изучите, правда?

Я все еще смотрю на тома в твердых переплетах. На верх стопки я положил самый тонкий из них, сборник стихов, написанных по-гречески одним перуанцем, который давно живет на Афоне. Он подписывается «Иеромонах Симеон», но, по-видимому, это не настоящее его имя. Вот что я еще теперь знаю: имя, которое монахи принимают вместе с постригом, начинается, как правило, с той же буквы, что и полученное при крещении. Симеона раньше звали, быть может, Сальвадор. Я никогда не видел гору Афон, даже на фотографии. Интересно, у нее несколько вершин или одна?

На противоположной стороне письменного стола меня ждет другая стопка, не такая высокая, состоящая из общего введения в досократическую философию, академического словаря и еще нескольких трудов, среди которых работа Костаса Акселоса о Гераклите. Эти книги тоже пробуждают во мне некоторую тревогу, поскольку прежде я изучал не философию, а античную историю. Так что досократиков знаю не лучше, чем афонских монахов. Я сам выбрал этот курс, пользуясь возможностью, которую нам предоставляет факультет, — познакомиться с материями, лежащими за рамками нашей специализации. Везирцис, преподаватель истории, мой куратор на третьем цикле обучения, удивился, когда я сообщил ему о своем решении.

— Можно узнать, откуда такой интерес к досократикам?

Вид у него при этом был насмешливый, но он у него почти всегда такой. Наверное, обзавелся им в Париже, где писал свою докторскую. Может, все профессора Сорбонны напускают на себя точно такой же. Представляю себе.

Я не стал говорить ему о своем отце, который по любому поводу цитирует утверждение Зенона Элейского о том, что ничто не движется, после чего рассказывает, как другой философ его опроверг, принявшись ходить перед ним взад-вперед. Мой отец — человек не слишком образованный, простой водопроводчик, но все же кое-какие знания приобрел и неустанно над ними размышляет. Его восхищение Античностью как раз и началось с этого эпизода, который, по его словам, доказывает, что древние мыслили совершенно свободно.

— Это мой последний шанс узнать что-нибудь новое, — уклончиво ответил я Везирцису.

Он-то наверняка ожидал, что я выберу его собственный семинар, посвященный недавно обнаруженному на Халкидике храму Артемиды, который действовал до 300 года по Рождестве Христовом, вплоть до того как христианство стало государственной религией. Но за пять с половиной лет изучения истории я уже был сыт ею по горло.

— Пифагорейцы считали умение слушать выдающимся достоинством.

Я не понял, зачем он мне это сказал, но все же вывел из его слов, что он одобряет мое намерение.

Итак, с третьего этажа, где находится отделение истории и археологии, я перескочил на седьмой, отведенный для философии, педагогики и психологии. Лекции тут по средам, довольно поздно, между восемнадцатью и двадцатью часами, поскольку некоторые студенты еще и работают. В группе нас восемь человек, одни парни, тогда как на занятиях второго цикла большинство составляют девушки. Наша преподавательница, Феано, молодая женщина с короткими волосами и пухлыми, как у младенца, щечками, изучала этику в Глазго. Она энтузиастка и всегда охотно отвечает на наши вопросы. Впрочем, я пока избегаю их задавать, поскольку единственный из группы никогда раньше не изучал философию.